— А ты знаешь, где находится настоящая Филадельфия? — говорю я, стараясь поскорее свернуть с темы диагноза. — В Иордании! Так назывался Амман при римлянах. Один из десяти городов Декаполиса. Про ту Филадельфию еще Плиний писал.
— Ну, мне в моем нынешнем состоянии, боюсь, ни до той Филадельфии не добраться, ни до этой.
Три года назад папа заболел странной аутоиммунной болезнью, которую долгое время никто не мог толком диагностировать. Лишь несколько месяцев назад все сошлись на том, что это редкая разновидность рассеянного склероза. Когда я начинал писать книгу, я не подозревал, что ее название приобретет этот дополнительный смысл. Рассеяние как болезнь. Но я не хочу писать о болезни. Хочу — о выздоровлении. Верю в него, не могу не верить. И потому — проговариваю боль. Сейчас папу лечит моя коллега, замечательный врач из Румынии, странным образом напоминающая мне мою бабушку — не внешностью и не манерой речи (хотя в румынском акценте мне всегда чудится что-то смутно родное), а подходом, своей фанатичной преданностью врачебному делу. Но главную роль в лечении папы играет моя мама. Человек без медицинского образования, в детстве мечтавший стать врачом, но не имевший возможности им стать по причине пятой графы, она проявляет чудеса клинической интуиции. Со временем у нас образовался своеобразный консилиум: румынская коллега, мама и я.
— Прорвемся, пап, авось еще попутешествуем!
— Ладно, ты мне лучше скажи, ты когда в последний раз в Филадельфии-то был?
— Да вот, кажется, тогда и был, в конце девяностых. Двадцать пять лет назад.
— Выходит, иорданская Филадельфия — ближе, чем эта. Ну, в добрый час.
Название города всегда казалось мне чарующе-таинственным и слегка пугающим — скорее всего, из‑за жутковатых ассоциаций: «филадельфийский эксперимент» с исчезающим эсминцем «Элдридж»; «филадельфийская хромосома», вызывающая хронический миелоидный лейкоз; фильм «Филадельфия», где герой Тома Хэнкса умирает от СПИДа под вынимающую душу песню Брюса Спрингстина… Впрочем, есть и другие, куда более духоподъемные ассоциации: Бенджамин Франклин, Декларация независимости, «Город братской любви».
C Филадельфии все начиналось. С альманаха «Встречи», где в 1996 году Валентина Синкевич напечатала мою первую подборку стихов. С издательства «Побережье», где в 1998‑м вышел мой первый сборник с подчеркнуто поэтичным названием «Мягкий дым тополей», а в 1999‑м — совместный с Гришей Стариковским и Игорем Михалевичем-Капланом сборник «Приближение». С осенних приездов к Михалевичу-Каплану, с его львовского выговора и домашнего салона, где, по его уверению, собирался «весь бомонд»; с юношеской любви к художнице Алисе Флом. И протянувшиеся через четверть века дружбы с Гришей Стариковским, Ирой Машинской, Андреем Грицманом и другими поэтами — все началось там и тогда. Не забыть и про классический китч русских ресторанов старого образца: с аляповатыми банкетными залами, длинными столами, бесконечными сменами блюд; с полуживой музыкой из видавшего виды синтезатора «Касио», с репертуаром в диапазоне от Шуфутинского до Софии Ротару, с толстозадыми тетками в блестящих платьях на танцплощадке. И холестериновое изобилие магазинов, и бандитский шик русских ночных клубов, в одном из которых я боролся за внимание художницы Алисы со златозубым ухажером по имени Рафа, оказавшимся куда милее, чем я ожидал (когда стало ясно, что Алиса отдает предпочтение моей кандидатуре, он подошел ко мне с традиционным «слышь, братан», но вместо того, чтобы уложить одной левой, по-рыцарски угостил пивом «black and tan»).
Все это было и прошло — много лет назад. Нет больше ни «Встреч», ни «Побережья», как нет и тех гротескных ресторанов, клубов, литературных студий при местном Центре еврейской общины. И только колоритный эмигрантский суржик еще звучит напоминанием о тех временах. Тоже, в общем, уходящая натура: те, кто попал в Америку в раннем возрасте, так уже не говорят — просто переходят на английский, с редкими и необязательными вкраплениями русских слов; а те, кто приезжает сейчас, пятая волна, будут говорить по-русски чисто и через пять, и через десять лет. Так мне кажется. Может, забывая русские слова, будут вставлять вместо них английские, но той гремучей смеси — английских глаголов, по-русски спрягаемых, английских существительных и прилагательных, украшенных русскими уменьшительными суффиксами и проч., — больше не будет. Ведь любой язык — отражение времени и, как время, неповторим. А любой язык гетто вдобавок и обречен на вымирание, потому что не может иметь никакого развития. Он умрет, как только опустеет гетто; в рассеянии ему не выжить. Идиш, полуискусственным образом сохранившийся в Боро-парке и других ортодоксальных районах Нью-Йорка, — исключение, подтверждающее правило. Тем более что там никакого рассеяния и не было, гетто никуда не делось — просто переехало на новое место, через океан. А литературные салоны Филадельфии, как и вся литературная жизнь русской эмиграции, в последние десять-пятнадцать лет заметно обветшали. Всюду один и тот же лейтмотив: прежние подвижники состарились, а нового притока нет. Однако в 2022‑м на отсутствие нового притока жаловаться уже не приходится: значительная, если не сказать основная часть современной русской литературы (да и вообще культуры) вынужденным образом оказалась вне России. И, несмотря на общую подавленность и неопределенность, процесс, кажется, снова пошел: выступления, издания, фестивали. Активизировалась и аудитория.