И вот я снова в Филадельфии, почти двадцать пять лет спустя. Снова выступаю здесь, в знакомом русском районе, до сих пор известном как «Нардыст» (Northeast). Представляю новую книжку. В зале, несмотря на то что мое выступление совпало с концертом Никитиных и Юлия Кима, оттянувшим большинство слушателей, собралось человек сорок. Знакомых — почти никого. Но после чтения ко мне подходит человек, похожий на моего папу — в несколько раздавшемся варианте. «Давайте знакомиться. Меня тоже зовут Александр, фамилия — Вайсбурд. Я ваш дядя. Вы меня, наверно, не помните, а я вас помню совсем маленьким. Вашу маму я последний раз видел в начале девяностого года. Мы тогда случайно встретились в московском метро. Я так понимаю, это было незадолго до вашего отъезда». Что еще за дядя? Никогда о нем не слышал. Ни дать ни взять начало сказки про Алладина. Но папа подтвердил: «Вайсбурд? Сашка Вайсбурд! Пловец! Это мой троюродный брат. Сын тети Миры, маминой двоюродной сестры. Он в юности очень серьезно плаванием занимался, чуть ли не мастером спорта был или кандидатом в мастера. Его жену, кажется, Раей звали. Я и не знал, что они в Америке. Когда же они приехали? В девяносто седьмом?» Бывший мастер спорта дядя Саша Вайсбурд тоже многого не знает. Спрашивает: «А как тетя Стелла? Жива?» Я отвечаю: не знаю. Он делает круглые глаза. Как так? Не общаетесь? И тут же резиньяция: ну, бывает. Бывает по-всякому. Позже выяснится, что он и сам ни с кем из родни не общается. Это у нас общее, семейное.
Тетя Стелла — это моя бабушка, папина мать. Мы не общаемся уже тридцать с лишним лет — с того момента, как умерла моя вторая бабушка. Что произошло тогда, что побудило моих родителей раз и навсегда разорвать отношения с бабушкой Стеллой и папиной младшей сестрой, тетей Инной? Я знал только «детскую» версию событий, потерявшую связность по мере того, как детское сознание сменилось взрослым. «Взрослого» объяснения мне никто не давал, и я не вправе его требовать. Эта травма — не моя, а родительская. В первую очередь, папина. Меньше всего мне хотелось бы бередить ее расспросами. Того, что я знаю, достаточно.
Осенью 2006 года я получил неожиданное письмо из Москвы — от другого дяди. Любимый с детства дядя Витя Тумаркин. С ним, как и с остальными родственниками, много лет не было связи. Но вот он наткнулся на подборку моих стихов в журнале «Звезда», разыскал меня и написал письмо с призывом попытаться восстановить отношения с бабушкой, пусть даже в обход моих родителей. Я ответил пространным и сбивчивым письмом, полным патетических фраз вроде «такого не прощают». Потом было еще несколько писем, после которых переписка с дядей Витей заглохла. Разбитую чашку не склеить, разорванных семейных отношений не восстановить, особенно если они были разорваны в предыдущем поколении. Смерть бабушки Нели, родительский разрыв с бабушкой Стеллой, а заодно и с остальной родней — все это произошло в 1992‑м. Стало быть, 2022 год стал юбилейным: тридцатилетие нашей семейной боли, о которой нельзя говорить. Как прервать молчание, с чего начать? Только очень большое потрясение может вывести из столь длительной немоты. Оно произошло, даже не одно, а два потрясения, две страшных войны, на фоне которых барьеры прошлых обид и разрывов уже не кажутся столь непреодолимыми. С недавних пор мы снова переписываемся с дядей Витей, живущим теперь в Израиле. И я дорожу этой перепиской куда больше, чем семнадцать лет назад. Его семья тоже разбросана по свету: сын Пашка, мой троюродный брат, живет в Англии, а Пашкина младшая сестра Лиза — в Швейцарии. Впрочем, обо всем этом я знал и до возобновления переписки. Все следят за судьбами друг друга, не сокращая дистанции, установившейся тридцать лет назад.
Бабушку Стеллу я потерял из виду накануне пандемии. На тот момент ей было 95 лет, и она по-прежнему жила в Нью-Джерси. После этого я еще несколько раз пытался навести справки — безуспешно. И вот недавно от того же дяди Вити узнал, что она до сих пор жива, в здравом уме и твердой памяти. Этой осенью ей исполнится 100 лет. «Полагаю, — пишет дядя Витя, — что любое волнение ей противопоказано, так что сейчас уже ничего не поправишь. Но надеюсь, что когда-нибудь ты мне все же объяснишь свое видение того, что произошло…»