Когда-то давным-давно папины ранние воспоминания были упакованы, точно в несгораемый ящик, в несколько неизменных фраз. И теперь эти фразы, произносимые на автомате, заменяют живую память, которая всегда оказывается намного короче жизни; если бы их не было, не было бы ничего. Неужели и Сонина память о дедушке с бабушкой истончится однажды до нескольких фраз? В детстве, когда у человека еще нет прошлого, настоящее огромно, и этой огромности невдомек, насколько она недолговечна. Не имея прошлого, она не трудится запоминать, не видит в этом смысла. Герметичные фразы появятся позже, когда от огромности уже не останется и следа; они — ее неутешительная замена.
На вопросы о своем деде папа отвечает всегда одинаково: был снабженцем, славился своей предприимчивостью (до войны привез из Германии целый вагон масла). Когда папа был совсем маленьким, Ефим Израилевич много занимался его развитием, таскал по театрам и музеям. Потом неожиданно ушел в религию, стал ходить в синагогу и пытался нести туда из дома все деньги. А потом случился инсульт, приковавший его к постели. Папе на тот момент было шесть или семь. Дядя Витя же помнит только то, что было после инсульта: «все собирались в большой комнате, и он там же лежал парализованный».
Так продолжительная болезнь постепенно приучает и больного, и его близких к предстоящему уходу, запечатлевает его в их памяти уже больным и немощным, понемногу стирая его, здорового. В этом и жестокость болезни, и ее милосердие. Но я не хочу этой милости, пишу против нее. Пишу затем, чтобы запомнилась не только болезнь. И двигаюсь все дальше в прошлое — в Витебск, где на первом плане глядят друг на друга человек и корова, а между ними бредут вереницей по косогору фигурки-типажи, обитатели штетла: косарь, скрипач, купец-молочник. Они идут дорогами рассеяния от родных палестин, от иорданской Филадельфии до шагаловского Витебска и от советской Москвы до вечерней Филадельфии, которая здесь и сейчас. Они еще здесь.
Молочника зовут Израиль Тумаркин. Его детей — Ефим, Борис, Исаак, Симон, Хася, Тамара, Аня и Эля. Ефим, он же Хаим-Шмуль, — старший. Это мой прадед. Купеческое дело Израиля Тумаркина должно было перейти к нему, но случилась революция. В 1923‑м Израиль умер, и вся семья уехала из Витебска. В конце концов все, кроме Симона, оказались в Москве. Младшие сестры прадеда Хася, Тамара, Аня и Эля — это те самые «тетушки», чьей душной заботой был окружен в детстве мой папа. Дядя Витя пишет:
Все сестры были бездетными. Фамилию сменила только Эля, которая вышла замуж и стала Лихницкая. Но с ней произошла трагедия: они с мужем поехали в Ленинград, а на обратном пути случилась железнодорожная катастрофа. Муж погиб, она выжила. Больше она замуж не выходила. Остальные тетушки фамилию не меняли. Я думал, что и замуж не выходили, но после смерти Хаси и Тамары, живших вместе, мне досталась книга Асвагоши «Жизнь будды» в переводе Бальмонта с дарственной надписью, начинавшейся словами: «Дорогой жене Хасеньке…» Увы, книга не сохранилась.
Аня была врачом в 1‑й Градской больнице, умерла она в 1959 г. Когда я искал информацию о прадеде в «памятных книжках Витебской губернии», единственное, что я там нашел, это упоминание о воспитательнице чего-то типа детского сада Хае Тумаркиной. Почему-то думаю, что это была не Хася, а именно Аня (еврейских их имен, кроме дедушки, я не знаю). Хася и Тамара жили вместе в коммуналке на ул. Богдана Хмельницкого (Маросейке). Помню, как мы с папой периодически ездили к ним. Хася считалась самой умной в семье. Если возникали вопросы, постоянно слышалось: «Надо спросить у Хасеньки». Дольше всех из сестер прожила Эля. Помню, как она варила варенье из крыжовника, предварительно вынимая из него косточки.