Рассеяние

Что же касается природы исторического времени, она парадоксальна (Томас Манн не ошибся). Чем больше ты узнаешь о прошлом, чем больше подробностей вмещает прошедшее время, тем больше оно растягивается; то, что было, становится не ближе, а дальше. И стало быть, близость, о которой я пишу выше («мостик через века»), — всего лишь обман зрения, подобно тому, как вершина соседней горы (вот она, рукой подать!) по мере приближения становится все дальше. Об этой оптической иллюзии — мои давние стихи, посвященные памяти бабушки Нели.

Памяти Н. С.

Это живут и отходят ко сну.
В старости двигают кресло
ближе к окну. И садятся к окну
у батареи погреться.

С улицы слышится щелк соловья —
сигнализации. Эхо
звуков ничьих — как отсутствие «я»
у одиночества. «Это я»,

в тишине раздается, верней
слышится, не раздаваясь,
будто бы тот, кто всегда из дверей
так говорил, раздеваясь,
в темной прихожей оставил висеть
вместе с пальто эту фразу.

И магнитола, которую в сеть
год не включали, не сразу
голос подаст, от звучанья успев
собственной речи отвыкнуть.
Вслух не сказать, не прочесть нараспев.
Анжамбеманом не выгнуть.

Только мгновенное: акт бытия
как распрямленье пружины.
Миг, из которого в жизнь без тебя
вглядываешься при жизни.

На пол спадает ли женский платок,
кофе шипит, убегая.
В детство впадает ли мыслей поток,
пять городов огибая.

Просто квартира, где с детства знаком
говор курящих под утро,
и помещение, как сквозняком,
их разговором продуто.

Край, где живут и отходят ко сну
(здесь, на краю балансируй);
где придвигаешь поближе к окну
кресло свое. В бело-синий

смотришь просвет, непостижный уму
и протяженный незримо.
Все придвигаешься ближе к нему,
не сокращая разрыва.

Итак, будущее и прошлое — в тумане, а настоящее — рассеяние. И в то же время — собирание в пучок. Кажется, эти два процесса, хоть они и разнонаправлены, не противоречат друг другу. Как не противоречат друг другу физическая и виртуальная реальность. Но разница есть. В течение пандемии мы с родителями виделись всего несколько раз, хотя живут они в пяти часах езды от меня — не ближний свет, конечно, но и не другой континент. При этом мы видим друг друга каждый вечер в экране айфона, иногда созваниваемся по несколько раз в день. Может быть, всем нам, Стесиным, Витисам, проще на расстоянии? Что поможет преодолеть барьер? Разве что болезнь. С тех пор, как папина «болезнь рассеяния» отняла у него мобильность, мы видимся куда чаще: оказалось, при необходимости в их дальние дали можно съездить и на день. Выехать рано утром, а вернуться поздно вечером. Все возможно, если очень захотеть. Так, помнится, в детстве дедушкин водитель Рудольф ставил рекорды по части быстрой езды между Ковровом и Москвой.

* * *

После 24 февраля общение с Жарковым прервалось, как прервалось естественным образом многое из довоенной жизни. Если история последних лет чему-то и учит, так это тому, с какой легкостью вчерашнее «главное» может стать неактуальным, ненужным, бессмысленным, а второстепенное — наоборот, выйти на первый план, давно исчезнувшее — неожиданно вернуться. Восемь лет назад я практически перестал писать стихи, решив, что привычная поэтическая форма в конец износилась, родная силлабо-тоника — атавизм, а верлибр — дело хорошее, но проза — просторней и многообразней. А в последние месяцы я, к собственному удивлению, снова начал баловаться виршами. Когда мир находится на грани исчезновения, мысли о том, что какая-то там форма себя изжила, кажутся нелепыми. Да и вообще любое искусство, а уж тем более рассуждение об искусстве, вдруг оказывается нелепым. «И все их разные искусства при нем не значат ничего». Все нелепо — кроме нелепых стихотворных строчек, которые сами собой лезут в голову.