Но жизнь, пока она есть, норовит при любых обстоятельствах вернуться в свое обычное русло. Пыль оседает, изначальный шок проходит, и все, чему в последние месяцы не было места, понемногу возвращается — до следующего катаклизма. И я, наконец, решаю прервать молчание:
«Дорогой Александр, приветствую!
Как Ваши дела? Прошу прощения, что пропал… Я последние полгода, как и все (или многие), пребывал в некотором ступоре из‑за происходящего. Но на следующей неделе я собираюсь в Амстердам. Насколько я понимаю, от Амстердама до Кельна — всего два часа на поезде. Если вы будете в Кельне в это время и если у вас будет свободный вечер и желание развиртуализироваться, я был бы рад к вам заглянуть в один из вечеров».
«Приветствую! Времена действительно жуткие. Сам пребываю в перманентном ступоре. Я живу в Дортмунде, это 100 км от Кельна, и я их с удовольствием проеду ради встречи с вами. Кельн для вас будет интереснее. Так что сообщайте о ваших передвижениях».
Сейчас я наконец еду в Кельн — с опозданием в десять лет. Это, по существу, моя первая поездка в Германию, если не считать одного дождливого дня, проведенного во Франкфурте несколько лет назад по пути из Нью-Йорка в Найроби. Сейчас тоже идет дождь. И за окном мелькают красоты Северного Рейна-Вестфалии. Давным-давно, еще во времена моего московского детства, кто-то из родственников объяснял мне, что фамилия Стесин — топонимическая, от немецкой деревни Штессен (Stessen), расположенной где-то между Кельном и Дюссельдорфом. Дескать, евреи жили в тех краях чуть ли не с Античности (табличка, которую показывают посетителям Юденгассе, подтверждает: еврейская община Кельна ведет свою историю со II века нашей эры, когда сюда пришли римляне). Слышал я и другую версию происхождения фамилии: от имени Стеся, производного от Эсфири. Когда я был школьником, «немецкая» версия казалась мне куда более интересной, а стало быть, и более убедительной. Теперь «Стеся» выглядит более вероятной. Но если «немецкая» версия все же верна, тогда что получается? В эту самую минуту, пока я отчаянно «топчу клаву» ноутбука в вагоне второго класса, наш поезд, должно быть, проезжает мимо стесинской вотчины. Вон она там вдалеке, деревня Штессен, серые крыши между зелеными холмами. И дядя Виталик Стесин (для немцев — Штесин), свободный художник, изгой, блудный сын из семьи раввинов, в конце концов вернулся в родные пенаты; исколесив полсвета, обрел пристанище и ателье именно там, где наши предки жили испокон веков. Красиво, даже если и неправда.
Жарков встречает меня на вокзале. Ровно такой же, как и на видео. Он напоминает мне моего старого друга Гарика, который живет в Чикаго. Тот же типаж. Протягивает зонтик:
— Я так и знал, что ты без зонтика приедешь. Мы ведь на «ты», да? — Мы бежим на стоянку, прыгаем в машину. — Ну и погодка, тропический ливень прям. Ну, ничего, авось к середине дня распогодится. Тогда и погуляем. А сейчас поедем к профессору скрипичной академии. Он тоже один из ближайших друзей Виталика. Он все лучше меня расскажет.
Набирает номер, включает громкую связь.
— Алло, профессоре! Ну, мы уже в пути. Напомни, где там у тебя парковаться.
Из динамика раздается голос профессора:
— Сашуля, ну что ты, блядь, как будто в первый раз? Уже забыл, что ли? Во дворе парковка, с правой стороны. Ни хуя не помнишь, да?
— Это Игорь Эпштейн, наш профессор, легендарная личность, к нему просто так не попасть, — объясняет мне Жарков, снова напоминая чикагского друга.
Так почти тридцать лет назад в Чикаго мы с Гариком ехали на рандеву с Андреем Вознесенским. Я робел, глупо улыбался и чувствовал себя не в своей тарелке. Мне было шестнадцать лет. И сейчас по общему ощущению — тоже шестнадцать.
Еврейская музыкальная академия находится в подвале многоэтажного здания. Парадная дверь забрызгана краской, точно холст Джексона Поллока.