— Это нам хулиганы забрызгали две недели назад. Еще и «Juden» намалевали. Ну, надпись-то я отмыл. Антисемитские выходки, дело обычное. А ты как думал? Причем я уверен, что это не немцы, а арабы какие-нибудь. Почему? Потому что я их знаю, не первый год замужем. Я вообще-то против арабов ничего не имею. Против иранцев — тем более. У меня зять — иранец. Он мне говорит: наша религия — это вообще не ислам, а это… как же она называется, скажи мне быстро, ну… Заратустра… Зороастрийцы, вот. Он мне говорит: если хочешь, я могу вообще гиюр пройти. Гиюр, слышишь? А я говорю: ну, это уж вы с моей дочерью сами решайте, мне главное, чтобы ты к ней относился хорошо. Хороший парень. Не то что эти ебанаты. А сейчас еще украинские беженцы к нам хлынули потоком, это вообще пиздец. Слышишь, Сашуля, я тебе говорил, что я половину своей академии под ульпан пустил? Ну, в смысле бесплатные уроки немецкого. Для украинских беженцев. По пятьдесят человек в классе у меня, просто пиздец. Вот такая благотворительность на старости лет, блядь. Мы с женой еще их у себя дома селим на свою голову. Так у нас одна девка поселилась, ну, из Николаева беженка, вроде, нормальная. А потом выясняется, что она уже в Швеции наследить успела. Ее бойфренда там на границе с двадцатью кило кокаина взяли! Двадцать кило! Ты представляешь, да? Вот так вот мы здесь живем, Александр. Такая у нас ситуация. Сашуля не даст соврать. У нас раньше, знаете, как шутили? Говорили, что русскому эмигранту в Германии всем хорошо, но бывает с утра проснешься, первая мысль: немцы в городе! А теперь «немцы» — это мы. Но мне-то, старому еврею, на хуй это все не сдалось. Мне бы на скрипочке пиликать, и ладно. А тут, блядь, пятьдесят человек в классе! Скажи мне быстро, Сашуля, у тебя моя книжка уже есть? Сейчас подарю. И вам, Александр, тоже. Не судите строго. Я же музыкант, а не писатель. Я одному другу-писателю сколько лет долдонил: напиши про меня книжку. Почему? Потому что таких историй больше ни у кого нет. А он все раскачивался, с мыслями собирался. Ну, я плюнул и сам написал. Называется «Чистое вранье, или Истории из жизни Ипы». Ипа — это я, меня так друзья называют. Ну, вы поймете, когда прочтете.
Внешность профессора не менее колоритна, чем его речь. Упитанный человек в облегающих кожаных штанах; седые длинные волосы, собранные в хвост; усы закручены концами вверх, как у Сальвадора Дали или Эркюля Пуаро. Когда-то, на первых порах эмиграции, он сменил дюжину самых невероятных работ — например, был массажистом и вышибалой в борделе («вышибалой не стремно, нет, я ж всю жизнь дзюдоистом был, это меня только сейчас, на старости лет, так разнесло»). Играл клезмерскую музыку во всех кабаках и джаз-клубах Вестфалии, организовывал фестивали еврейской культуры, выступал перед многотысячной толпой на площади перед Кельнским собором, который он называет «Домский собор» (от немецкого Kölner Dom). Теперь он — профессор музыки, еврейский активист и благодетель украинских беженцев в одном лице. Его академия занимает половину подвала большого блочного здания. Тут есть и своя студия звукозаписи, и небольшой концертный зал, временами служащий также и выставочным залом. Когда-то он устраивал здесь выставки Виталика и Ирис, а сейчас — выставку еврейских художников, прошедших через нацистские концлагеря.
— А вот картин Виталика у меня тут нет, к сожалению. Вообще он их друзьям не любил дарить. Почему? Потому что у него на этот счет своя примета была. Ему казалось, что если он кому-то из друзей картину подарит, они потом обязательно поругаются. Поэтому не дарил. Ну, только если по особому поводу. Вот я в больнице лежал, он мне прямо в палате что-то раз, и набросал, чтобы развеселить. Спонтанно, ты понимаешь? А когда у моей жены Наташки была депрессуха… Ну, она человек такой… переживательный, хоть и закрытый. И когда ей было совсем худо, Виталик подарил свою картину, над которой он двенадцать лет работал. Там смешанная техника — карандаш, фломастер, гуашь, акварель, я знаю, до хуя всего понамешано. И он ей ее подарил и говорит: эта картина называется «Наташкины тараканы», чтобы все тараканы из головы в эту картину перешли, понимаешь? Ну, это особый случай. А так-то картины все в Вене у Ириски. С Ириской они за всю жизнь, кажется, ни разу не поругались. А у меня картин нет. Но зато есть много фотографий. Показать?
На самой ранней фотографии молодой Виталик запечатлен с Лимоновым. Жгучий брюнет с модной прической семидесятых (напомаженная челка, бакенбарды), одетый во все кожаное. Лицо молодого Аля Пачино. Дерзкий взгляд исподлобья. Взгляд и облик крутого мужчины. «Он в молодости был писаным красавцем, Виталик». Таким его запомнил мой папа.