Кого не помню на пасхальных застольях в Измайлове, так это дедушкиной родни. Ни брата Левы, ни сестры Сони. Сестра Рива, дедушкин близнец, умерла от рака толстой кишки задолго до моего рождения. Помню ее дочь, тетю Зину Шиманович. Одно лето мы жили у них на даче. Зинин сын, мой троюродный брат Рома, гонял на велосипеде «Орленок», орошал мочой кукурузные всходы на соседнем участке, обзывал меня «тупым Аликом» и грозился «маленько поколотить» («маленько» — его любимое слово). Он был на три года меня старше. После обеда нас загоняли на мансарду, где каждый должен был в течение часа читать про себя Жюля Верна. Рома читал «Детей капитана Гранта», а мне достался «Таинственный остров». Вечером брат рассказывал взрослым, с каким удовольствием он читает (запоем, взахлеб!), а я отмалчивался, тихо ненавидя весь этот летний ад — и Жюля Верна, и обоссанную кукурузу, и садистски замученных жуков-пожарников, и кучерявого Рому с его обидными обзывалками и подколами. Недавно я узнал, что он тоже живет в Америке — закончил Принстон и аспирантуру Массачусетского технологического института, основал собственную фармацевтическую компанию. Я узнал это от родителей: оказывается, они все эти годы пристально следили за судьбами родственников, с которыми не общались со времени отъезда. В очередной раз убеждаюсь: никто ни с кем не общается, но все следят друг за другом издалека. Не исключено, что и Шимановичи в курсе дальнейшей судьбы тупого Алика. Здравствуй, Рома. Спешу сообщить, что «Таинственный остров» так до сих пор и не дочитан.
Другая дедушкина сестра, тетя Соня, Софья Марковна Стесина, в молодости была секретарем редакции «Молодая гвардия» и личным секретарем Николая Островского, одним из постоянных адресатов его писем. Говорят, она всю жизнь пыталась написать мемуары о нем, да так и не дописала. Складывается впечатление, что недописанные «главные книги» (дедушкин учебник по математике, мемуары тети Сони) — эдакий лейтмотив у Стесиных. Как у фейхтвангеровских Опперманов, чья главная реликвия — портрет патриарха в гостиной — ассоциировался у меня с памятным с детства дагерротипом прадеда-раввина. «Нам положено трудиться, но не дано завершать труды наши», — говорил Густав Опперман, цитируя Талмуд. То же самое мог бы сказать один из моих предков. И теперь, собирая по крупицам историю семьи, я испытываю странное чувство, как будто я таким образом дописываю за них.
Дети тети Сони — Женя и Фаина Левитины. Кажется, я никогда их в глаза не видел, но все детство слышал о них; слышал, как папа чуть ли не каждый вечер говорит с ними по телефону. Предмет разговора всегда был один и тот же: тетя Женя, единственная из дедушкиных сестер, которую я видел и помню. В семье, где все остальные зарабатывали интеллектуальным трудом, она была белой вороной: всю жизнь проработала кассиршей в продовольственном магазине. Ее муж, дядя Ната, занимал какую-то невысокую должность в Министерстве связи. Их единственный сын Марк был болен шизофренией, с подросткового возраста находился в психиатрической лечебнице и покончил с собой в возрасте двадцати лет. Когда они состарились, бремя заботы о них взяли на себя племянники — Женя, Фаина и мой папа. По очереди привозили продукты, водили по врачам, а под конец, когда у дяди Наты отчетливо проявилась деменция, дежурили почти безвылазно. Помню, как папа кричал в телефонную трубку: «Дядя Ната, все, что от вас требуется, это зайти завтра утром в ЖЭК. Разве это так сложно?» И визгливый протест впавшего в детство старика — на другом конце провода: «Дядя Ната не может, дядя Ната не может!» Потом разговор с Женей Левитиным. Тот, видимо, спрашивал: «Ну как там?» И папа отвечал усталым голосом: «Как-как, сам знаешь как: дядя Ната не может». Помню их, дядю Нату и тетю Женю, щуплых и низкорослых, покрытых старческими пигментными пятнами, беспомощных и сумасбродных, нищих, но всегда одаривавших меня несуразно дорогими подарками. Помню их стариковскую квартиру на Соколе (забавное совпадение: фамилия дяди Наты — Соколик). После того как дядя Ната умер, а мы уехали, бедную тетю Женю отправили в дом престарелых. Женя Левитин тоже эмигрировал, но не в Америку, а в Германию. Излишне говорить, что с моим папой они не общались с начала девяностых, хотя вроде бы никакой ссоры между ними не было. «С Женькой-то? Нет, не ссорились». Просто — жизнь, рассеяние. «Если я не ошибаюсь, Женька сейчас работает в институте Макса Планка. Он всегда был сильным математиком, хоть и ушел из чистой науки в прикладную». Но папа ошибался: как я недавно узнал от дяди Вити Тумаркина, в Германии математик Женя Левитин жил на пособие, принципиально не учил немецкий язык и писал многотомную книгу о преподавании математики. «Нам положено трудиться, но не дано завершать труды наши». Впрочем, Левитину как раз удалось завершить свой труд и даже издать его в Москве — аж в шести томах. Увы, широкого резонанса эта книга не получила. Известно, что автор собирался раздарить часть тиража друзьям и знакомым. Но не успел: умер в ковид. Возможно, в каком-нибудь языке есть специальное слово для смутной скорби, которую испытываешь, узнав о смерти далекого-близкого родственника — одного из тех, кого ни разу не видел, но о чьей жизни знал с детства; чье присутствие в ареале нашего рассеяния всегда подразумевалось. Вот что осталось — эта смутная скорбь и постскриптум в виде разгадки: возможно, тем загадочным незнакомцем, что присутствовал на поэтическом вечере Марины Гарбер в Люксембурге и представился моим дядей, но ушел, не оставив координат, был не Виталик Стесин, как я раньше думал, а Женя Левитин. Стало быть, оба папиных брата жили в Германии. И обоих уже нет в живых.