Еще я помню день, когда папа забрал меня из школы и в ответ на обычное нытье, чтобы мне дали еще пятнадцать минут погулять с друзьями, неожиданно сильно рванул меня за руку: «Да иди же ты, кому говорят! Не понимаешь, что ли? Дедушка умер». Я не знал, как положено реагировать и что чувствовать; чуть ли не в восторг пришел оттого, что мне, семилетнему, доверили такую взрослую новость. Придя домой, бросился читать «Малыша и Карлсона», читал с каким-то странным азартом. Потом разревелся.
Десять лет назад, когда я работал в Африке, коллега и приятель того времени поведал мне душераздирающую и притом невероятно запутанную историю семейного конфликта, в результате которого погиб его брат. История эта, со всеми ее обстоятельствами и подробными отступлениями, открывающими доступ (или создающими иллюзию доступа) в совершенно незнакомый мир, произвела на меня тогда неизгладимое впечатление. Но через некоторое время я наткнулся на ту же самую историю в книге одного нигерийского писателя; там она приводилась в качестве городской легенды, байки, которую в этой части света знает чуть ли не каждый подросток. Стало быть, приятель попросту водил меня за нос, выдавая расхожую байку за историю своей семьи. Казалось бы, беда невелика, ведь это всего-навсего розыгрыш. Да и понять его можно: как огромен соблазн подшутить над простофилей-чужестранцем, охочим до экзотического фольклора, что твой Шурик из «Операции „Ы“»! Но я обиделся всерьез и, не сдержавшись, высказал все своему приятелю. Его реакция стала для меня еще большим сюрпризом, чем все предшествующее. Не конфузливый смех или небрежная отмашка (да ну, пустяки какие!), а неподдельная ярость: какое право я имею его так оскорблять? Прежде чем называть человека лжецом, хорошо бы сначала попробовать разобраться в некоторых культурных нюансах. Я ведь, поди, считаю себя большим знатоком их культуры, не так ли? Мог бы и догадаться, что у них это стандартная форма подачи любой истории. Пересказывая что-нибудь из народного творчества, ты называешь персонажей «мой брат», «моя сестра», «мой отец». «Однажды мой дедушка, отец моего отца, сказал моей бабушке: поскреби, жена, по коробу, помети по сусекам, не наскребешь ли теста на колобок…» Такое «присвоение» общеизвестного сюжета не делает тебя лжецом, а подтверждает твою принадлежность к роду, племени, нации, породившей этот сюжет.
Борис Херсонский в одном эссе пишет: «Семья отца проживала в Одессе, семья матери до войны — на территории тогдашней Румынии, в Бессарабии. Мои родители никогда бы не встретились, если бы война не занесла моего дедушку со стороны отца в Черновцы, куда вслед за ним на короткое время перебралась и бабушка Раиса (Рахиль)…» Удивительно: как будто читаешь историю собственной семьи — те же места, даты, обстоятельства. Неповторимая история оказывается типовой; это история про всех нас, одна на всех, и уже думаешь, а много ли в ней индивидуальных черт? И еще думаешь: все-таки есть стая, коей ты — часть. Хотя как можно говорить о какой-то там стае, когда тот же Херсонский — в Италии, а ты — в Мелвилле на Лонг-Айленде? Общая у нас только история, но она и вправду общая. Как писал когда-то в юношеских стихах поэт Филипп Николаев (цитирую по памяти), «Листья вместе летят, не потому что — вместе, а потому что ветер их вместе гонит».