И — контрапунктом — старые стихи про мальчика Мотла, написанные как дань эмигрантскому детству и памяти Шоа.
Яд ва-Шем
Назидательных тостов патетика
и густой чикен-суп из пакетика.
Совмещая с молитвой еду,
соберется община нью-йоркская,
и дитя, между взрослыми ерзая,
песню схватывает на лету:
«…Были в землях, где власть фараонова,
мы рабами. Была Ааронова
речь темна, вера наша — слаба.
Дай же знак нам десницей простертою…»
Чикен-супом задумчиво сёрпая,
мальчик Мотл повторяет слова.
Повторение жизни мгновенное.
Засыпая, услышу, наверное,
как бушует соседка одна
во дворе, обзывая подонками
тех, кто песни горланит под окнами.
Как, вернувшись домой, допоздна
потрошит кладовую и мусорку.
Забывает слова. Помнит музыку
и пюпитром зовет парапет.
Отовсюду ей слышится пение.
Терапия — от слова «терпение»,
врач витийствует, неторопевт.
От Освенцима и до Альцгеймера —
никого (вспомнит: «было нас семеро»).
Давность лет. Отличить нелегко
год от года и месяц от месяца.
Но ждала. И раз в месяц отметиться
заезжал то ли сын, то ли кто.
Личность темная (в памяти — яркая);
вензель в форме русалки и якоря,
отличительный знак расписной,
на костлявом плече, рядом с оспиной.
«Все лечу по методике собственной.
Ни простуд, ни проблем со спиной».
Как с утра подлечив, что не лечится,
на бычками усыпанной лестнице
изливал мне, мало́му, свое
алкогоре. Общаться не велено.
Поминальной молитвой навеяна,
канет исповедь в небытие.
…Мышцей мощной, простертой десницею…
Будет Мотлу рука эта сниться и
будет сниться еще на руке
то русалка наплечного вензеля,
то соседкина бирка Освенцима
(детям врали, что это — пирке).
…И явил чудеса… И усвоили:
будет каждому знак при условии,
что поверит — не с пеной у рта,
не как смертник, а как засыпающий
верит в будничный день наступающий,
в продолжение жизни с утра.
Иногда кажется, будто книга пишет себя сама. Невероятные совпадения. На ловца и зверь бежит. Что если и вправду существует некий мистический ченнелинг, ответ Вселенной на индивидуальный запрос? Не успел я запланировать весеннюю поездку в Европу, как получил сообщение от Жаркова:
«Ну, я договорился. Ирис, вдова твоего дяди Виталика, готова с тобой встретиться».
«Вот это да! Спасибо, Саша! Как же тебе удалось?»
«Я умею, когда надо, быть убедительным. Теперь твой ход. Помнишь советский анекдот про сходство между евреем и наркоманом?»
«Помню: и тот и другой стремится попасть в вену. Надеюсь не промахнуться. Через три недели у детей — весенние каникулы. Собираемся в Будапешт, а оттуда — в Вену».
«Ну, отлично. Тогда и у нас планы серьезные. Вы будете подбираться с востока, а мы — с запада».
«Ты тоже собираешься в Вену?»
«А как же? Я же должен модерировать вашу встречу с Ирис. Отпишу тебе подробности ближе к делу».
Почти одновременно с сообщением от Жаркова пришло и другое — из Израиля, от Вари Бабицкой: «Сижу у Гробманов. Рассказывала им про тебя, а они вспоминали твоего дядю. Вот погляди, что отыскалось в Мишиных тетрадках с автографами». В прикрепленном файле — фотография тетрадного листа со стихами. Каллиграфический почерк с летящими черточками над строчными «т», дужками над «д» и вопросительными загогулинками над «й»:
О неужели жизнь еще продлится
В угаданный синоптиками день
И ангелом стеклянным будет биться
В бухгалтерскую нашу дребедень,
И будет вновь несчастная природа
Пахать и сеять, ткать и тлеть,
И будет повторять тебя погода,
С усталостью твоей на все смотреть?
Над нами небо мраморною гирей
Взведет опять старинные часы,
И молодость воскреснет в древнем мире
И перевесит точные весы.
Опять. Опять. Нам не остановить
Начавшихся когда-то исчислений.
Бессилье будет словно воду пить
Из чаши рядовых круговращений.