В эмиграции он, как и многие, оказался не у дел, никому не нужен и неизвестен. На обочине. И с достоинством принял это. Окружил себя «своими», которых тщательно отбирал по не всегда очевидному принципу. Законсервировался, стал «писать в стол», что очень видно, в конце концов, по конечному результату, корпусу его работ, которые он писал по десять, двадцать, тридцать лет, уже только для себя, ни для кого больше. Они герметичны, недосягаемы. Понимаю, что там целый мир, но в него нет доступа. Это «осенний крик ястреба», и в нем нет никакой романтики. Впрочем, все могло бы быть гораздо хуже. В конце концов, он прожил «на всем готовом», комфортно, в прекрасном городе, имея возможность заниматься только творчеством, имея почитателей в лице Ирис. В этом его главная удача: он нашел Ирис. И теперь она продолжает его одиночество.
Он был старше ее на восемнадцать лет, и она, начиная со своих девятнадцати, боготворила его, растворялась в нем — это видно даже сейчас. Теперь она собирает по всему миру его картины для своей частной коллекции, которую никому не показывает, нигде не выставляет. Его искусство принадлежит ей, и только ей. Она посмертно оберегает его от недоброжелателей. А Эпштейн с Жарковым, кажется, оберегают ее (последняя воля Виталика). И она за всех всегда платит. Old money. Как она жила последние одиннадцать лет? Занималась собиранием его работ, ухаживала за могилой. Ее кромешное одиночество ощутимо в первые же минуты общения. Она живет одна в своем роскошном фамильном особняке в 19‑м районе и оберегает Виталика посмертно, не подпуская никого к себе и к нему, к его искусству. Детей у них никогда не было. Я хочу пригласить ее к нам в Нью-Йорк, но это нереально: она никогда не выезжает из Вены.
Разумеется, жизнеописание Виталика, как и другие жизнеописания в этой книге, не претендует на полную достоверность. Это — моя интерпретация, основанная на противоречивых свидетельствах очевидцев; возможно, она далека от реальности. Возможно, она — вообще мимо. Как и вопрос, которым задается биограф, незаметно начинающий идентифицировать себя с тем, чьи жизненные итоги он подбивает. Вопрос, от которого не отмахнуться: что, если все было заблуждением, ошибкой? Для Виталика — искусство, а для Ирис — любовь к Виталику? Пугающая мысль. Но теперь, когда жизнь человека прошла, эта мысль лишена веса. Нет никакого объективного критерия, который перевешивал бы прожитую жизнь «на чаше точных весов». Жизнь прошла и тем самым доказала свою правоту, возвела себя в разряд единственной возможной истины. Другой быть не может.
Напоследок Ирис подарила мне альбом репродукций Виталика — каталог его последней выставки «Vermessen von Raum und Zeit». Эта итоговая выставка-ретроспектива проходила в кельнском Museum Ludwig в 2010‑м, за два года до его смерти. В альбоме я увидел один из его ранних рисунков под названием «Родословная». Над плотным рядом шагаловских деревенских домиков возвышается огромное дерево. Крона дерева обозначена желтой дымкой. В этой дымке прорисовано двенадцать ветвей: отсылка к двенадцати коленам Израилевым. Каждая из ветвей заканчивается облачком-рожицей. Рожицы — карикатурно-кривые, набросанные с нарочитой небрежностью, и при этом невероятно выразительные — потешные, страдальческие; одна из них напоминает мунковский «Крик», другая — потекший циферблат Дали. Я подумал, что, если из моей книги когда-нибудь выйдет толк, мне бы хотелось, чтобы на обложке был именно этот замечательный рисунок Виталия Стесина. Лучшей обложки мне не найти.
После встречи в Вене мы с Ирис несколько раз созванивались. Она интересовалась Сониными успехами в живописи. Казалось, она рада общению. Но стоило мне однажды завести осторожный разговор о возможном использовании рисунка Виталика для книги, как Ирис моментально замкнулась. Ушла от ответа, забормотала, что ей сейчас не очень удобно говорить, лучше когда-нибудь потом, в другой раз. Перезвонила через неделю: если я готов сейчас говорить, то и она готова. Я сказал, что готов.
— Понимаете, Саша, у Виталика при жизни было много предложений, и он всегда отказывался. Так что я тоже должна отказываться. Если бы я согласилась, это было бы против его воли.