Уход Цветкова, учителя и друга, одного из самых важных людей в моей жизни, — рана, которая вот уже почти два года не заживает и вряд ли заживет. Недавно мне приснилось, что я попал в какой-то немецкий город, спустился в метро, а там одна из станций названа в его честь. Правда, имя — в какой-то странной транскрипции, Alechei Zvetkopf, что ли. Но сомнений быть не может — да, в честь него. Спрашиваю у местных, давно ли станция носит это название. Они удивляются: сами впервые видят, должно быть, только что переименовали. Тут я, не просыпаясь, начинаю подозревать, что мне это снится. И немедленно сообщаю какому-то попутчику: конечно, было бы куда лучше, если б переименовали при его жизни и наяву, но даже посмертно и во сне — все-таки лучше, чем ничего.
«А у меня вчера день рождения был», — начинает разговор водитель убера. В приложении высветилось имя: Джоэл. Плотный пожилой мужчина. Редкие седые волосы. С заднего сидения мне видны часть профиля и макушка. На лысой макушке — большая блестящая шишка, как у Карла Ивановича Шустерлинга (памятная картинка из любимого в детстве сборника стихов и прозы Хармса). Не могу оторвать взгляд от этой шишки. Липома, что ли? «Пятьдесят семь лет мне исполнилось». «Поздравляю. Отличный возраст». Он, поддерживая бессодержательный разговор, отвечает банальностью на банальность: «Моложе не становимся». Я соглашаюсь. По правилам смолл-тока за этим вводным обменом репликами должен последовать вопрос к пассажиру, что-нибудь вроде «А вы как? Хорошо провели вечер?». Либо, если длить этот смолл-ток никому не охота, после моего вздоха «что правда, то правда» в ответ на его наблюдение о неизменном направлении вектора времени мы имеем полное право погрузиться в обоюдно комфортное молчание. Но Джоэл молчать не готов. Вместо традиционного вопроса о том, как я провел вечер, он сообщает неожиданное: в прошлом месяце штат Нью-Йорк оштрафовал его за то, что он слишком часто пользовался электронной системой оплаты дорожного сбора на платной трассе. Я ничего не понимаю. За что штраф? Ведь эта система вроде бы для того и существует, чтобы ей пользовались, и чем чаще, тем лучше. Штат Нью-Йорк должен только радоваться, что Джоэл так много ездит по этой платной дороге, пополняя таким образом государственную казну. Разве не так? Джоэл качает шишкастой головой: нет, не так. Ведь дорожный сбор оплачивает не водитель убера, а пассажир. Эта пошлина автоматически добавляется к стоимости проезда. «Ну и что? — недоумеваю я. — Пассажир-то знает, на что подписывается. И какая штату разница, из чьего кармана идет оплата? Результат один и тот же: машины ездят по дороге, денежки капают, значит система работает». «Нет-нет, — уверяет Джоэл, — там все как-то хитрее». Он и сам толком не понимает, в чем его прегрешение. Знает только, что влепили штраф, двести десять долларов. Он даже письмо написал в министерство дорожного хозяйства и транспорта. Объяснил, что он — водитель убера; что его жена уже восемь лет болеет и не может работать. Ноль внимания. Плати, и все тут. Чтобы покрыть этот расход, ему пришлось работать в воскресенье. Все прошлые выходные катался, заработал триста баксов. Это немало вообще-то. И штраф покрыл, и еще девяносто долларов сверху осталось. Иногда бывает со смены вообще пустой возвращаешься. Триста баксов — это совсем не мало. Он, между прочим, и сам живет на Лонг-Айленде. В Линбруке. Мы будем проезжать совсем рядом с его домом. Он жене позвонит, можно? Скажет, что мы рядом проезжаем. Она обрадуется, наверно. Я напоминаю, что сейчас — почти час ночи. Может быть, его жена уже спит? «Нет-нет, — уверяет Джоэл, — она не спит». Она у него болеет. Сильный диабет. Четыре раза в день инсулин колет. Вот сейчас мы будем проезжать совсем недалеко от их дома. Он звонит жене по громкой связи. Интересно, как она выглядит? Голос — скрипучий, усталый, но действительно не сонный. Джоэл говорит: «Я сейчас на Лонг-Айленде. Проезжаю недалеко от нашего дома. Потом расскажу. Не могу сейчас говорить, везу клиента». На этом разговор с женой заканчивается, а со мной — продолжается. «Прошу прощения, просто хотел проверить, что у нее все в порядке. Она не очень хорошо себя чувствует. Болеет. Мы совсем недалеко от моего дома сейчас проезжали. Я раньше после смены домой по уберовскому навигатору ездил. Но потом убер запретил нам так делать». Я снова не понимаю. Неужели убер не разрешает своим водителям пользоваться навигатором компании, когда они возвращаются домой после смены? Что им, жалко, что ли? «Нет-нет, — говорит Джоэл, — это запрещено». Раньше разрешали, а теперь нет. Он и сам толком не знает почему. Ну, просто строгие они очень. Но сегодня он всем доволен, ни на что не жалуется. Вчера был день рождения, пятьдесят семь стукнуло, а сейчас вот он меня подхватил — длинная поездка, удачная смена.