Когда я был маленьким, мы с родителями играли в зверей. В этой игре игрушечные животные — обезьянка, волчонок, тигренок, коала и другие — оживали, чтобы стать нашими воображаемыми питомцами. Кажется, все началось с моей плюшевой обезьяны Чичи. В пять лет я с важным видом сообщал родительским друзьям: «Хотя Чича у меня игрушечная, я ее так хорошо воспитал, что она почти настоящая». Единственному ребенку положено обзаводиться воображаемыми друзьями, а родителям — относиться со снисхождением к его фантазиям. Но мои родители не просто проявили снисхождение, они поддержали игру. Постепенно наш мысленный зоопарк обрастал все новыми персонажами, причем наличие плюшевых прототипов со временем стало необязательным. Мы говорили их голосами, разыгрывали сценки. Это стало нашей семейной причудой, нашей игрой, которую никому кроме нас не понять. Мы играли в нее и в Америке, когда я был уже подростком. Там, где у нас не было никого, звери были залогом нашей близости и нашим средством от одиночества. Они были с нами, пока я не поступил в университет и не уехал из дома. За минувшие тридцать лет я напрочь забыл об этой игре; помнил только о своем смешном заявлении из детства — о том, как игрушечная обезьяна благодаря хорошему воспитанию стала почти настоящей. И вот совсем недавно во время нашего ежевечернего телефонного разговора я сказал «одну минуту», отлучился на кухню снять что-то с плиты, а когда вернулся в комнату, услышал из трубки давно забытые голоса воображаемых зверей. «Что же мы скажем родителям?» — спрашивал волчонок у обезьянки, и та отвечала ему своим тоненьким голоском. В нашей игре звери были моими братьями и сестрами, а мама с папой — их родителями. Неужели они продолжали играть в «зоопарк» все эти годы? Или игра возродилась недавно, когда в ней снова появилась потребность? Так же как в детстве мне, единственному ребенку, нужны были воображаемые siblings, маме с папой сейчас нужны воображаемые дети — те, что все еще маленькие и рядом. Я закашлялся, громко зашуршал какими-то вещами, давая понять, что вернулся в комнату и все слышу. Зоопарк моментально исчез, родители заговорили своими обычными голосами, и мы торопливо пожелали друг другу спокойной ночи.
Снова вспоминаю, как в 1986 году болела мама и как я по восемнадцать минут неподвижно сидел перед будильником, чтобы она выздоровела. Точных рифм в жизни, кажется, не бывает, но бывает, что и неточные раскрывают неожиданный смысл, меняющий все твое восприятие происходящего. Теперь заболел папа, и где тот волшебный будильник из детства? Я снова готов сидеть неподвижно — и восемнадцать минут, и восемнадцать часов, только бы ему стало лучше.
Реальность последних двух лет — это война, в которую до сих пор невозможно поверить. Время тотального разрушения и рассеяния. И на этом фоне — наша частная война, борьба «консилиума» с редкой разновидностью рассеянного склероза. И все это время я пишу книгу о своей семье. Но только сейчас понял, что мое письмо — ритуал вроде неподвижного сидения перед будильником в детстве (если сдюжу, все будет хорошо) или вроде той медной чеканки «Жар-птица», которая до сих пор висит в гостиной у моих родителей как бесценная семейная реликвия. Много лет назад моя бабушка лечила тяжело больного мальчика, и пока он лежал у нее в палате интенсивной терапии, его отец денно и нощно работал над этой чеканкой — подарком врачу. Она была залогом выздоровления сына. Пусть же то, что я пишу, станет такой чеканкой. Чтобы выздоровел папа, чтобы закончилась война. Чтобы рассеянный свет собрался в прицельный луч, выхватывающий из темноты забвения самое тяжелое и самое дорогое.