— Он ест говно?
Играет мастерски! В ярости выклёвывает по бритому черепу родинки, из себя — пух. Орёт, как резаный. Слюной брызжет… Побесновавшись так некоторое время, устаёт и опрокидывается на спину — лапами вверх, перьями в мёд. Отдохнув чуток, достаёт клювом кольцо и, тужась, выдирает себя из липкой массы. Переползает и усаживается кловуну на лицо, ножками на «рожки», брюшком на нос. Замолкает и поднимает свой петушиный гребень…
Тогда «мальчик» — так зовут кловунов в банях — левой рукой достаёт из-под задницы сачок для ловли бабочек, а правую поднимает вверх. Сачок — на полу под попугаем, пальцы — над головой, собраны в щелбан.
Представляете себе картину? По всей помывочной, в позах пластически выразительных, эти парочки: «мальчики» на корточках и пернатые в раскоряку у них на лицах. А вокруг прихожане толпятся. По сторонам чёрных квадратов лежат, сидят, стоят мужчины, за мужчинами женщины — стоят. У толлюдов, как вы знаете, не как у людоидов: женщины выше мужчин. Всем все видно, у всех глазки горят. И так во всякой бане, по всему городу, во всех городах Акияна, по всему Акиану.
В центре зала у медного таза, подвешенного к потолку, ждёт в одиночестве своего часа мужчина. Ударит колотушкой по тазу три раза (этим он отбывает общественное наказание: он злостный «покатигорошек», о ком ниже), — притоллюдия завершится и Действо начнётся.
Бум-м-мм!
Хазан занесённого над ним щелбана не видит: глаза закрыты. И что-то там уже себе «мурлычит».
Ещё раз — бум-м-ммм!
Ещё раз — бум-м-мммммммм!
Мужчина оставляет колотушку, срывается с места и мчит к капелле проскользнуть сквозь ряды женщин и девиц, чтобы самому увидеть Действо.
И начинается. Хазан такое выделывает, паразит! Детям не расскажешь.
А кловун начеку: повезёт — среагирует вовремя, а не повезёт — не прочихается. Если толлюду, пусть он только глаза закроет, всунуть в нос кончик зубочистки и легонько-легонько повернуть в ноздре… Так вот, стократ сильнейшее чувство испытывает «мальчик». Ему с лицом в попугаевых перьях ни чихнуть, ни пёрнуть, иначе только спугнёт петуха, и тот непременно — с перепугу — «зубочистку» в нос засунет поглубже. Елозит перьями по носу, губам, хвостом по подбородку и шее, в ноздре… «мальчик» от щекотки прям заходится. Но не чихает и хохот сдерживает.
Улучив момент, кловун закатывает щелбана — хазан валится в сачок и из задницы его, так и не испытавшего всей полноты экстаза, сыпется песок. Но везёт так только десятку-двум «мальчиков», остальные чихают под хохот прихожан. Представьте себе, идёте вы по обезтоллюдившему Акияну — тишина гробовая, и вдруг из бань — хохот. Шквальный поначалу, но скоро упорядоченный во что-то вроде голосовой импровизации, напоминающей древний умерший жанр музыкального исполнительства — хоровое пение. Им даже дирижируют — кто-нибудь из женщин самых высоких в капелле. Эта часть Действа — хохот прихожан, чих «мальчиков», воркование удовлетворённых хазанов и фальцет неудовлетворённых — «клёкотом» зовётся. Дирижируют не затем, чтобы стройность придать, а наоборот стараются — посматривают на дирижёров-соседок — придерживаться разлада в капеллах. А поступают так из соображений техники безопасности: стены старинных бань древние, местами ветхие, малыши фундамент подкопали — рухнуть могут.
Поют, пока последний луч заходящего солнца, сорвавшийся со дна медного тазика на стене, не потухнет в капле. Тогда дирижёры поочерёдно делают закругляющий взмах руками, и всё стихает. Прихожане расходятся — им завтра вставать рано и идти на заводы и фабрики. Кловуны с уже угомонившимися попугаями, — орут только те, неудовлетворённые, — направляются в парную. Здесь им предстоит вымыться и снова вымазаться мёдом. Заново закрепить присоску с кольцом ко лбу и «рожки» к щёкам, счистить с попугаев мёд и основательно прочистить им от песка задний проход. Неудовлетворённых петухов, если те все ещё требуют реванша, усаживают на носы кловунских погрудных портретов, вылепленных из ореховой с шоколадом пасты: не натрахаются, так нажрутся. Всем остальным, и «мальчикам», на ужин подают жидкую манку. Давно когда-то кловуны забивали себе ноздри сервелатом, хазаны «зубочистку» вывихивали и от того на клёкоте орали благим матом — портили песню. Дирижёры это дело заметили, попросили мэров — те приказали кормить в банях одной манкой. С тех пор попугай и кловун прямо «не разлей-вода» — всё свободное от службы время играют в шашки.