- Нашли, чем напугать! Родиной…(2)
Наступила тишина, а потом, когда смысл её слов до всех дошёл, расхохотались. Особист и сам слёзы вытирал от смеха. Потом с ними за одним столом сидел, а когда музыку поставили, с Лидочкой танцевал...
Что ещё помню? День, когда жизнь остановилась. Тоже врезалось в память будь здоров как! Резинкой не сотрёшь, скальпелем не срежешь...
В тот день ночная смена была у него. В восемь утра, сдав отделение Борису, он спустился на второй этаж, дошагал до сестринской, вежливо постучал в единственную на этаже дверь (остальные дверные проёмы занавесочками оборудованы), дождался крика «Переодеваемся!», крикнул в ответ: «Это я! Скажи Насте, что я на улице!», - услышал ответный крик Насти: «Поняла! Сейчас выйду!» - и ушёл курить во дворик.
Смена выдалась тяжёлой. Новых не поступало, но у одного оперированного ещё прошлым утром бойца ночью подскочила температура. Были признаки начинающегося сепсиса, поэтому пришлось поднимать инфекциониста и до глубокой ночи разбираться с этой проблемой.
Настя посидела с ним в тенёчке на лавочке минут пять и отправила его спать. В здание зашли вместе, а там разделились. Он побрёл в расположенную в левом крыле первого этажа их с Борисом палату, а она поднялась на второй этаж. Ей нужно было готовиться к обходу.
Это была их последняя встреча...
Что ещё? Помнил, как после встряхнувшего всё здание госпиталя взрыва, бежал на ватных ногах в толпе врачей и медсестёр по лестнице на третий этаж и удивлялся новенькому автомату ППШ с круглым диском в руках у мчавшейся впереди него медсестры. Кажется, она из терапии. Зачем, спрашивается, автомат? А ещё помнил, что на душе уже в те минуты было черно. Откуда-то знал он, что непоправимое уже случилось, и с этого момента жизнь стала совершенно другой, и как прежде уже никогда не будет.
Ещё никто из них, бегущих вместе с ним по лестницам и коридорам, не знал, что во время плановой операции в окно той операционной, что выходит окнами на улицу, влетела ракета, и что всё очень плохо, но все они что-то такое чувствовали и сломя голову, задыхаясь в этой духоте, бежали туда, перепрыгивая через ноги и костыли выскочивших из своих палат ходячих больных, летели навстречу неизбежному…
Помнит, как обхватив руками живот сидел на корточках у стены в развороченной взрывом операционной рядом с перевёрнутым стерилизатором без крышки, валяющимся на усеянном кирпичной крошкой и осколками стекла полу, и выпученными от ужаса и непонимания глазами тупо глядел прямо перед собой. В воздухе висела красноватая кирпичная пыль, в дальнем левом углу за отброшенным туда перевёрнутым, искорёженным операционным столом что-то горело и трещало, из потерявшего свою прямоугольную форму оконного проёма доносились звуки автоматных очередей. Стреляли наши. АК-74 звучит по-другому, не так, как М16, которыми часто работают духи.
Потом пару раз гулко, с эхом, продудел пулемёт приданного взводу охраны танка: ду-ду-ду и через пару секунд ещё раз: ду-ду-ду. Потом взревел мотор танка, залязгали по камню его гусеницы и через секунды бабахнула пушка. От звуковой волны колыхнулась висящая в воздухе пыль, выпал из останков оконной рамы каким-то чудом удержавшийся там осколок стекла, негромко звякнул, упав на пол, и на этом всё закончилось. Ещё пара выстрелов со стороны духов, пара очередей с нашей стороны и стало тихо.
Что ещё?... Перепачканное пылью и сажей, злое и, одновременно, виноватое лицо начальника госпиталя полковника Смирнова. Он тряс его за грудки, колотил лопатками о стену, так что голова его моталась вперёд и назад, порой стукаясь о стену затылком, и негромко, чтобы собравшиеся в коридоре больные и персонал не слышали, повторял ему прямо в лицо: