— Поедем в кафе?
— Нет. Закусочная — и я по уши счастлива.
Я заказал еду, отыскалось, куда сесть. Эйлина пошла в уборную, а я, поджидая ее, раскрыл «Джен Эйр» и прочитал наугад пару страничек. Когда она вернулась, я захлопнул книгу, заложив страницу.
Куриный суп с гренками оказался вкусным. Мы уже приступили к сандвичам, когда меня окликнули. Тонкий, высокий голос — Джон Пайкок: всякий раз смотришь и всякий раз удивление берет — этакий громила и такой несообразно писклявый голосок.
— Гордон! — Он лучился в улыбке с другого конца зала из‑за голов посетителей, его жена — в юбке мешком и нейлоновой куртке похожая на куль — улыбалась из‑за его плеча. — Мы к вам подсядем? Хорошо? — крикнул Пайкок.
Я недоуменно огляделся: как это они исхитрятся? Но через два стола оказался свободный табурет, да пустовало место на скамейке, и Пайкок резво принялся за перемещения: семерых уговорил передвинуться со всеми пожитками, едой и вином: «Вы очень добры! Как любезно с вашей стороны! Благодарю! Надеюсь, не побеспокоил вас!» — и в конце концов они с женой очутились за столиком напротив нас. Меднолицый коротышка — посетитель в ярко — желтой рубашке и синем коротком пальто — проворчал, насупясь:
— Ну что, устроились, что ли, наконец?
В ответ Пайкок сердечно ему разулыбался:
— Вы очень любезны.
Пайкоку было рукой подать до пенсии, он преподавал химию в старших классах, был заместителем директора, высший пост достался учителю помоложе из другого района страны. Зато как старожил Пайкок не уступал в школе никому: он работал в ней еще до реорганизации. Лысая массивная голова, венчик кудрявых седых волос, крупное мясистое лицо, могучие конечности. Мощь его ног мне довелось испытать на себе: как‑то ходил с ним в пеший поход и из сил выбился, стараясь не отстать от его энергичного спорого шага. Это было, еще когда я учился в шестом классе и Пайкок был моим учителем. В школу я вернулся не так давно, и порой мне было чудно, что я уже не ученик его, а коллега.
— Что ж, Джон, — сухо сказала его жена Моника, — ты нас страсть как замечательно усадил, теперь, может, все‑таки выпьем чего‑нибудь?
Пайкок добродушно рассмеялся и шлепнул себя по колену. Он славился скупостью, уж не надеется ли он, что выпивку поставлю я…
— А что ты хочешь?
— Лайм с лимоном в высоком бокале, содовую воду и лед.
— Получишь сей момент. Ну а прекрасная Эйлина?
— Полпинты горького, пожалуйста.
Он взглянул на меня.
— Мне то же самое, Джон.
— Ну, как вы тут сегодня развлекаетесь? — осведомилась Моника, поправляя выбившиеся пряди седых волос. Мать четверых детей, внешность у нее тусклая, стертая, и я никак не мог себе вообразить, чтоб хоть когда‑то эта женщина обладала притягательностью. Правда, глаза — яркие, синие — светятся умом и проницательностью. Моника, пожалуй, способна выдать точную характеристику всех мужниных коллег, знакомых ей.
— Стоит, Моника, чуть подольше побродить по Хауорту, и пожалуйста, всех знакомых встретишь.
— Да, сестры Бронте притягивают народ не хуже какого‑нибудь водопада, — согласилась та.
— Наведывались сегодня в дом?
— А как же. Хотя приехали по другому поводу. Купила вот твиду на пальто к следующей зиме, как планировала, — Моника указала на сверток у ее ног.
— Зимнее пальто и сейчас не помешало бы, — заметила Эйлина.
— Верно, ветер так и рвет. Но я готовлюсь заранее. Материал жуть какой дорогущий, а пока сошьешь да на себя натянешь, еще раз подорожает. Это подарок Джона. Еле уговорил меня купить, — она улыбнулась мужу, вернувшемуся с пивом и соком.
— И поесть, заказал, — сообщил он.
— Ну и прекрасно.
— Может, заморите пока червячка? — я показал на наши сандвичи.
— Нет, нет. Сначала суп, спасибо. Вы себе ешьте, не обращайте на нас внимания… Ешьте.
Пайкок отхлебнул изрядный глоток пива, неспешно и основательно поставил на стол кружку, умостился поудобнее на табурете и вздернул подбородок. Я догадался: готовится держать речь. Долгую и обстоятельную.
— Сегодня на шоссе, — приступил он, — мы ехали за «воксхоллом», довольно стареньким, с французским номером, в нем молодая пара. На, заднее стекло прилеплен британский флажок. Мы с Моникой оба решили, что, увы, символизирует он только, одно. — «Национальный фронт». Машину мы поставили рядом с ними, за ними же, как оказалось, идем в музей. В доме эта парочка озиралась с любопытством. Бестолково, потерянно. А в комнате наверху нам повстречался негр, нарядно одетый, излагавший спутнице, белой, мнение об истиниой причине смерти Шарлотты. И в заключение заявил — ну вы знаете, у негров часто голос очень чистый, звучный, — что вот сегодня мы оглядываемся на ранние безвременные смерти жалостливо, недоуменно. — какой же, дескать, медицински и гигиенически непросвещенный был век. Времена вроде бы давно канули в прошлое, но в «третьем мире» и теперь существуют районы, где такие смерти повседневны. Вся и разница, что теперь образованные граждане знают, как победить болезни, да недостает денег. Парень из машины толкался в этой же комнате, глаза в глаза на негра не смотрел, но наблюдал за ним безотрывно.