Усадив посетителей за соседний столик, к нам опять подскочил метрдотель. Приметив, что бокал Юнис пуст, он налил вина ей и дополнил наши три бокала. Меня подобная обходительность всегда злит — ведь это, в сущности, поощрение жадности: чем быстрее человек пьет, тем больше ему достается, а бутылка пустеет, и другим остается меньше.
Бонни кивнул официанту, окинул взглядом Юнис, поглощенную деликатесами, и спросил с вкрадчивым простодушием;
— Юнис, а у тебя с кем случилась самая памятная любовь?
— Ну уж извини!
— Та, о которой ты сочинила поэму? Угу?
— Какую поэму?
— Ну свою. Ты еще заходила за ней к Гордону.
— Так ты что, читал?
— Гордон мне показал. А разве стихи не для посторонних глаз? Прости.
— Поэма еще не опубликована.
— Ладно, кончай скромничать. Мне понравилось. Хотя, само собой, я не спец вроде Гордона, но даже я проникся. Недурна. Совсем недурна. Будешь пробивать в печать?
— Со временем, возможно. Но с чего ты взял, что она автобиографическая?
— Ты, Юнис, точь — в-точь девушка из поэмы. Сдержанная такая, не настырная, не нахалка. Много размышляешь, да скупо болтаешь.
— Разыгрывать меня взялся, что ли?
— Не, серьезно. А как ты набрела на такой сюжет? Мне понятно, как поэтов осеняет идея написать о нарциссах, о деревьях… Но такие картинки…
— Поэты должны обладать живым воображением.
— Ах, вон как! Воображение! А я‑то думал, главнее всего — жизненный опыт.
— Заимствовать сюжет из личных переживаний необязательно.
— Не, ну это понятно. Убивать там, пытать и калечить людей — зачем это? Но секс приятен и доступен всем. Что толку, например, спрашивать Гордона или Эйлину, кого они любят больше всех. Что им отвечать при данных обстоятельствах? Само собой, скажут — друг друга. Но мы‑то с тобой, Юнис, мы — птицы вольные, перед нами весь мир. По — моему, эмансипация женщин — придумка хоть куда.
— Ты хам! Настоящий хам! Вот ты кто! — выпалила Юнис.
— Вот те на! Чего это? Думал, ведем приятную беседу о развлечениях, всем понятных. За бутылочкой шампанского, деликатесами разными. Думал, милый вечерок у нас.
— Катись ты вместе со своими милостями! — Юнис швырнула салфетку, подхватила с полу сумочку и ушла в холл.
Лицо Эйлины горело, она уткнулась в чашку, царапая палочкой скатерть.
— А знаешь, она права, — наконец подняв глаза на Бонни, выговорила она.
— О чем ты, Эйлина? Не пойму.
— Понимаешь прекрасно. А я вот не пойму, в чем смысл — зачем приглашать, а потом оскорблять человека, — Эйлина скрутила салфетку и встала. — Пойду к ней.
— Ну, теперь давай ты, братец, — повернулся ко мне Бонни, когда Эйлина ушла.
— Что именно?
— Послушаем твой выговор.
— Ты сам на это упорно напрашивался. Не пойму только, чего ради.
— Что, не слыхал никогда о грязной игре на поле? Когда мяч отобрать не удается, дают подножку.
— Приставал к ней вчера?
— А ты как думал? Слопал рыбу, обтер рот и без проволочек подкатился.
— И, как я понимаю, ничего не вышло?
— Очень правильно понимаешь. Ничегошеньки.
— Девушка не обязана тебе уступать.
— А почему? Потому что знает — будет со мной, когда захочется ей. В ее власти подарить мне — ну назовем это — утешение. Но нет, она такая же, как все. То приманивает, то убегает. А пожелает — уступит.
— Мало девушек, что ли? У тебя, надеюсь не наступил дефицит.
— Им льстит прошвырнуться с тобой по всяким шикарным местам. Но предложи провести тихий вечер у камина — и готово: надулась. Сначала бросается к тебе сломя голову, враз, а едва начнет пощипывать совесть, ты ж у нее выходишь подонок.