На столе у меня громоздится стопка сочинений, надо их прочитать и выставить оценки. Ну их к черту! После проверю. А не успею, так на уроке сымпровизирую. Как же рассказывать коллегам о миссис Нортон, про то, как мы нашли Нортона? Легко? Небрежно? (Каких только соседей не попадается!) Или сострадательно, встревоженно? Беда в том, что я сам не в состоянии определить свои чувства к Нортонам: ни к погибшему, ни к его душевнобольной жене. Да, от событий у меня холодок по спине, но участники — люди… Ведь знал же обоих, пусть не близко. Симпатии не вызывали, наставить их на путь я не мог бы. Иные из моих коллег заботятся — что часто чревато неприятностями — о судьбе учеников из неблагополучных семей и ребят с физическими или душевными отклонениями. А я не считаю подобное своим долгом. Учу ребят чему обязан учить, а остальное уж дело родителей, сферы социальных служб, медиков, полиции. Почему я должен испытывать чувство вины, что не взваливаю на себя бремя, нести которое не приспособлен и не обучен? Нет, сегодня что‑то цепочка мыслей у меня не выстраивается.
Телефон. На сей раз я решил ответить, но вернулся с полпути: звонки смолкли. Хлопнула дверь. Я опять расположился в кресле. В гостиную вошел Бонни.
— Гордон, тебя. Бранч. Имеется такой?
— Тед Бранч, да, — я поднялся. — Детектив ушел?
— Сей момент.
Я направился к телефону.
— Алло, Тед!
— Гордон, привет. Хотел с тобой опрокинуть по кружечке. Но если у тебя гости, не настаиваю.
— Пивка я б не прочь, да вот получится ли.
— К телефону брат подходил? Прославленный Бонни?
— Да, он.
— Прихватывай его, если желаешь. Слушай, мне б посоветоваться с тобой.
— Выбраться, Тед, сегодня сложновато. Ты где будешь?
— В «Ткачах».
— Ты в любом случае туда пойдешь?
— Ну а как же. Завсегдатай.
— Постараюсь быть.
— Ну давай. Около полпервого.
Я пошел наверх к Эйлине. На этот раз мне показалось, что она вправду спит. И я удалился.
— Помните, Юнис, акварель в кабинете? Которая вам больше всех понравилась? Этот Тед ее и написал, — сообщил я Юнис. — Такая вот проблема: и Эйлину не хочется тревожить, но и не хочется, чтоб она проснулась, а в доме никого.
— Я никуда не собираюсь, посторожу, — предложил Бонни. — У тебя, Юнис, какие планы?
— Испарюсь моментально, как надоем.
— Так давай оставайся? Держать со мной оборону. А Гордона отпустим — пускай смотается, разопьет кружечку со старым дружком. А? Днем я тебя отвезу. Желаешь — домой. Или сходим куда.
— С удовольствием. Я сговорчивая.
— Гляди мне, не облапошь!
— Поменьше остроумничай.
— Ах, дозволь мне острить, Юнис. Пожалуйста. Острить мне ужасно полезно.
— Только границ не ведаешь, да?
— О чем тебя спрашивал Хеплвайт? — повернулся я к Бонни.
— Наверняка о том же, что и тебя. Зато о футболе молол! Без удержу!
— А он в нем разбирается? — спросила Юнис.
— Да ну! — Бонни раскрыл газету на спортивной страничке. — А кто прилично разбирается‑то?
— Пострижешься ты наконец, а? — напустился на меня Тед Бранч.
— Лучше скажи, кто тебя стрижет, — уж я с ним расправлюсь!
Навалившись локтем на стойку, Тед тренированнопривычным движением ловко скрутил сигарету. Был он в длинном плаще, под которым виднелась твидовая куртка и коричневые широкие брюки. Прическа очень жестких линий — на затылке и на висках волосы сострижены почти напрочь. Раз в три недели их подравнивает один и тот же мастер. Вы бы не удивились, узнав, что Тед художник и декоратор по профессии. Художник талантливый и тонкий. Возраст — около тридцати пяти. Мы дружим уже несколько лет, хотя, случается, не видимся месяцами.