Гарри задумался.
— Знаешь, мне так давно хотелось подкатиться к Джун, и повернись все немного иначе, я б с ней во как устроился!
— Не заводи ты опять эту песню. Держу пари, она бы сама тебя остановила, даже если б Ронни и не думал являться. Она только так, мозги крутит, я тебе говорил. Подумай, каково тебе появляться потом у них, все вспоминать, как было, и думать: а что дальше? Да нет, как говорится, с глаз долой, из сердца вон. Это что касается твоих отношений с ней.
— Да, но я ж все равно буду ее в поселке видеть. Никуда не денешься.
— Послушай моего совета: уезжай ты оттуда как можно скорее. Ничего, найдешь себе работу и в другом месте.
— Уехать и снять какую‑нибудь конуру?
— Почему бы нет? Ты ж вчера мне сам говорил, какой я тут счастливый. Ну вот, теперь твоя очередь.
— Конечно, хорошо для разнообразия. Но мне дома нравится. Дешевле, и потом опять‑таки уход, забота и все такое прочее.
— Да, но ты учти: Ронни тебе этого не забудет и при первой возможности постарается отплатить. А если ты будешь все время маячить у него перед глазами, знаешь, искушение слишком велико.
Гарри в задумчивости глядел себе на руки. Потом вздохнул.
— Наверно, ты опять прав. Придется сматываться.
Некоторое время они молчали. Потом Уилф спросил:
— Ты, сидючи здесь, совсем замучился. Скучно было?
— Да нет. Нашел папку, где твой роман. А что, у тебя хорошо получается. Вполне. Местами очень неслабо.
— Благодарю за комплимент.
— Да я серьезно, очень здорово. Ты скорей заканчивай и давай печатай. А еще кто‑нибудь читал?
— Нет, — сказал Уилф, — а если б я сообразил убрать рукопись, и ты б не прочел.
— Да чего ты обижаешься? Не для людей пишешь, что ли?
— У меня там еще много недоделок, ты просто не заметил.
— Уж куда нам, мы не писатели.
Уилф улыбнулся.
— Ладно, давай менять тему. Есть хочется.
— Я б тоже не прочь.
— А что, тут недалеко на углу можно купить рыбы с картошкой. Вот давай сбегай в знак благодарности.
— Пошли вдвоем и пивка выпьем.
— Да я устал немного.
— Кончай ты. На улице придешь в себя. Я б пройтись не прочь, — говорил Гарри, отыскивая глазами галстук. — Может, пригласим Поппи?
— Надеюсь, у тебя с ней ничего не было?
— Ну и подозрительный же ты. Думаешь, раз я влип с замужней женщиной, значит, ко всем подряд пристаю? И потом она не из таких, я правильно понимаю?
— Нет, конечно, — просто ответил Уилф. — И потом на днях у нее муж возвращается.
— А ты говорил, она вдова.
— Да вот выяснилось, они просто не живут вместе, а сейчас решили попробовать по новой.
Уилф пошел к Поппи. Она поднялась наверх переодеться, и через четверть часа они отправились в «Башню». До закрытия оставалось еще время. Гарри заказал для Поппи джин с тоником, и, к удивлению Уилфа, очень скоро она уже смеялась, как девочка. Гарри раскошелился на бутылку виски, а по дороге домой они купили рыбы с картошкой. Поппи сварила кофе, положила на тарелку бутерброды. Поужинав, разговорились и просидели далеко за полночь. Уилф чувствовал себя усталым и угнетенным. Ему очень хотелось побыть наедине с Поппи, хотелось заснуть рядом с ней. А вместо этого он выпил больше, чем намеревался, и дело кончилось тем, что он просто задремал, пока Гарри с Поппи болтали о чем‑то. Гарри растолкал брата и отвел в постель.
Лето постепенно перешло в раннюю золотую осень. К вечеру город растекался по десяткам путей и улочек, которые смутно мелькали за окнами автобуса. Живя в Лондоне, Маргарет в основном пользовалась метро, еще раньше, в Эмхерсте, к ее услугам всегда была машина дяди Эдварда или кого‑нибудь из друзей, а за мелкими покупками она, как и все, ездила на велосипеде. Теперь пришлось снова привыкать к автобусу. Она не любила автобус — в особенности вечером в автобусе ее почему‑то начинало тошнить, так было с самого детства.
В конце ноября из‑за этого произошел один примечательный эпизод. Неприятное ощущение вообще‑то возникало редко, скорее было какое‑то беспокойство, оттого что не можешь расслабиться. Но на этот раз, сидя в переполненном ночном автобусе и вдыхая застарелый запах табачного дыма и мокрой одежды, она вдруг вся покрылась потом и почувствовала сильный приступ тошноты. Встала, протиснулась к выходу, ухватилась за поручни и подставила разгоряченное лицо холодным струям влажного воздуха. Сошла на следующей же остановке и отправилась дальше пешком. Тоненькие шпильки застучали по тротуару. Рядом по мокрому шоссе шелестел вечерний поток машин. На свежем воздухе тошнота и жар сразу исчезли, но тут же стало зябко, и она пошла быстрее, прижав широкий воротник пальто поближе к лицу. Она пересекала какой‑то переулок, внешне ничем не отличавшийся от других, и привычно взглянула, нет ли машин на перекрестке. И тут остановилась от странной картины, которая неожиданно возникла у нее в сознании: женщина с тонким аристократическим лицом, орлиным носом и седыми, почти белыми волосами, только у самых корней проскальзывает желтизна, комната в небольшом доме, перед домом крыльцо — три или четыре ступеньки, мальчик, играющий на полу у камина, а на одной ноге у него протез. Все. Больше ничего. Но сильнее этих зрительных образов был запах, резкий запах какой‑то мази, который пронизывал весь воздух, казалось, мазь варили здесь же, на кухне. Она вспомнила, как вместе с матерью была у кого‑то в гостях, но кто были эти люди, не могла вспомнить, да и улица казалась совершенно незнакомой. В угловом здании явно помещался кабинет зубного врача: нижняя часть окон закрашена белой краской, а над ней виднеется шнур бормашины. Позади этого каменного дома с выступающим бельэтажем и тяжелыми квадратными эркерами стояли более скромные строения, их называли «стандарт повышенного качества». Она остановилась, стала на них глядеть, пытаясь снова поймать ускользающие образы, которые пробудили бы в ней детские воспоминанья, — и не узнавала ничего.