Что ж, неплохо… Даже здорово, елки — палки. И все же плясать от счастья не хотелось. Вечно надеясь, что завтра будет что‑то новое, о дне завтрашнем мы грезим желаниями дня сегодняшнего. Но ведь завтра все может измениться. Жизнь умеет мешать человеческому счастью. Но неужели когда‑нибудь от счастья жизни с Маргарет останется один только страх потерять ее и больше ничего? Он не мог себе этого представить. «Сними эту печаль, любимая, — говорил он ей. — Развей последний призрак прошлого, и мы навсегда уедем отсюда». — «Да, — отвечала она. — Теперь, когда со мной ты, я ничего не боюсь». И все же в глубине души она надеялась, что поиски их окажутся безуспешными, — он понял это, часами роясь вместе с ней в справочном зале городской библиотеки. Да и сам он в минуты раздумья задавал себе вопрос: а стоит ли? Старые раны все еще болят. И кто сказал, что, пытаясь их залечить, он не причинит еще большую боль? К концу пятого вечера он со вздохом отодвинул от себя бумаги. Перед его глазами причудливым узором плясали имена жителей города, названия улиц, где стояли их дома. Он взглянул на Маргарет — она глядела в никуда, кончик карандаша уткнулся в бумагу.
— Ничего нет, — тихо сказал он. — Черт, ну и работка! И главное, вдруг я пропустил? А у тебя как?
— Нашла, — ответила она, не оборачиваясь.
Он вскочил, скрип его стула резко отозвался в тишине читальни, и поглядел через ее плечо на то место, куда указывал карандаш.
Снова подошел бармен и, глядя на пустой стакан Уилфа, спросил:
— Повторить?
— Да, пожалуйста.
Бармен открыл бутылку «гиннеса» открывалкой, вмонтированной в стойку, налил полный стакан.
— Выпьете со мной?
— Ага, спасибо, — ответил бармен и налил себе. Они чокнулись.
— Ну, за удачу.
— Ваше здоровье!
Они поставили стаканы, и Уилф спросил:
— Слушайте, вы случайно не знаете такого Уолта Фишера, живет где‑то рядом.
— Фишера‑то? Как же, знаю, заходит он сюда. Ничего, довольно смирный. И жену по субботам приводит, ежели есть кому с детьми посидеть.
— А, так он семейный, да?
— Ну, жена, и малышни хватает.
— Газета свежая? — Ему совсем не хотелось читать, но любопытство победило. Он взял у бармена газету, поглядел на первую полосу.
— Значит, тот тип, что уделал эту из Кросс — парка, говорит, мол, и не знает, зачем это он, да? Ладно хоть сознался сразу. И кто ее дернул к себе его пускать? Сто лет не виделись, он выходит из тюрьмы, и она его к себе берет. Голова у нее не на месте, вот чего.
— Теперь‑то на месте, — сказал Уилф.
— А? Ну да, правильно. Его вздернут, это точно. Кому он, гад, нужен?
— Я не верю в правильность высшей меры наказания, — сказал Уилф.
— С какой стати мы должны платить, чтоб он там в тюрьме прохлаждался?
— Можно ли мерить жизнь человека стоимостью его содержания в тюрьме?
— Так ее‑то жизнь он того, — сказал бармен. И зачем? За полста.
— Там не только в этом было дело. Они были муж и жена, жили вместе.
— Оно, конечно, так. Я со своей, бывает, тоже спорю. Но я ж не бью ее по башке.
— Видимо, вы не так уж и сердитесь на нее.
— Ой, ну да чего… — бармену не очень‑то хотелось препираться со странным посетителем, тем более сам пил пиво за его счет. — Я‑то знаю, что надо, а что не надо, а этот тип не знает.
— Вешаньем не научишь.
Зачем он стал говорить об этом? Если бы оставили его в покое, он бы забыл. Но нет. Он свидетель. Да и вообще, можно ли забыть такое? Ведь он убежал, убежал, как испуганный мальчишка. Когда был ей так нужен, даже не смог дотронуться до нее. «Скорая» приехала через восемь минут. А она умерла, и рядом никого.
Бармен что‑то говорил о том, как надо проучать людей. Слова его звучали словно как через завесу. Уилф вышел во двор, нужен был глоток свежего воздуха. Голова шла кругом.
А жить надо так, будто что‑то понимаешь в этой жизни.
Двор огибала низкая каменная стена. Он подошел поближе. Там, внизу, раскинулся город. Двести пятьдесят тысяч человек. Боже всемилостивый, подумал он, благослови нас, грешных, отныне и присно и во веки веков, аминь.
Он вернулся в паб. Уже в двери Маргарет заметила его. Рядом с ней сидел мужчина. Маргарет напряженно улыбалась, и это могло значить что угодно. Глаза ее странно блестели, щеки покрывал румянец.
— А, ну вот и он, — сказала Маргарет, и тот мужчина стал глядеть на Уилфа.