— Ты продолжаешь встречаться со мной из чувства долга? Обязан, дескать, проявлять доброту?
— Откуда вдруг такой вопрос?
— Ты же обещал ответить честно.
— Но сначала смысл разъясни.
— Понимаешь, у меня такое чувство, что ты переменился. Раньше, расставаясь, ты всегда условливался о новой встрече, теперь говоришь — звякну на днях. И видеться мы стали реже.
— Эйлина, ты к нам в город приехала недавно. Мне не хочется связывать тебя. Могут же появиться еще приятели… Вот и стараюсь не отнимать возможность выбора. Не чересчур навязываться со своим обществом. Считаться с твоими желаниями.
— Но ты стал скованным. Редко смеешься, даже… холодноват.
— Все правда. Я стал другим. Изменились обстоятельства, а с ними я. Для меня, по крайней мере, переменилось все. Беда в том… Я не знаю, переменилось ли для тебя.
— Нет. Для меня — нет, — помолчав, ответила девушка. Она не отрывала глаз от огня.
— Нет?
— Нет… все осталось по — прежнему. Стало глубже и сильнее. Это вот верно.
Я испустил облегченный вздох. Эйлина, полуобернувшись, улыбнулась застенчивой, прелестной улыбкой. Поставив бокал на стол, я пристроился рядышком на подушке.
— Ну, юная дама, вы сняли тяжкий груз с моей души.
— А ты с моей.
Я поцеловал ее.
— Болезнь нашего века, — продолжала Эйлина, голос ее, повеселев, звенел легко, радостно, — все стереотипы традиционного ухаживания полетели кувырком. Запутались мы вконец, по каким правилам поступать.
— Зато неопределенности убавились. Меньше риска остаться в проигрыше.
— Ну, может…
Я опять поцеловал ее. Она допила кофе и хлебнула бренди из моего бокала.
Теперь на кухне Эйлина улыбнулась обычной своей улыбкой — приопустив веки — и пощелкала меня по носу указательным пальцем — ее излюбленный жест, означавший в зависимости от обстоятельств то удовольствие, то шутливое порицание.
— Давай, давай, неси Бонни чай и спроси заодно, спустится он завтракать или нет.
С Фрэнсис Маккормак познакомил меня один университетский приятель. Университет располагался близко, и на выходные я возвращался домой. Фрэнсис была симпатичная девушка, высокая, тоненькая, голубоглазая, с рыжевато — золотистыми волосами. Росла она в богатой семье, но городок у нас не так уж велик, так что деньги не отгородили ее глухой стеной от других. Да и отец ее, строитель, стал процветать лишь на волне недавнего строительного бума. Они были католики, а мы числились протестантами. Влюбился я моментально и безоглядно. Тут уж не до религиозных разногласий! Фрэнсис исполнилось восемнадцать, она раздумывала, чем заняться после окончания католической женской школы. Мне шел двадцать первый, а Бонни был примерно на год старше Фрэнсис. Она согласилась прийти на свидание. Во вторую встречу я познакомил ее с Бонни. Третьего раза у меня уже не случилось. Договорились увидеться, но она не пришла, потом несколько раз уклонялась от встречи, и я сыграл отбой. Девушка исчезла с моего горизонта. По слухам, Бонни завел себе подружку, и мать подшучивала по этому поводу, но брат ловко заминал все домашние разговоры про это, и лишь год спустя я узнал, кто была его девушка.
Как‑то субботним вечером я выходил из пригородного паба милях в двух от города, и тут меня окликнула Фрэнсис. Она стояла у приземистого двухместного «траймфа» в дубленочке, белом джемпере и тесных черных сапожках выше колен — не видывал этаких. Не девушка — картинка. Лучится красотой и здоровьем, укрытая от невзгод и бед внешнего мира коконом материального благополучия. Конечно, я на нее был разобижен, но отчетливо понимал, что уязвим для ее чар не меньше прежнего.
— Хэлло, Фрэнсис! А я тебя в зале и не заметил.
— Гордон, ты домой?
— В общем, да.
— Прыгай, подвезу. Мне нужно с тобой поговорить.
— Видишь ли, я… — Приятель мой уже забрался к себе в машину и запустил мотор.
— Разговор очень важный.
Паб закрывали. Посетители прощались друг с другом; срывались, объезжая нас, машины. Во взгляде девушки читалась какая‑то безысходность. В стылом воздухе с ее раскрытых губ плыли облачка.