В пабе мы сидели с Ричардом, но в машине я ехал не с ним.
— А с Фрэнсис что? Она в порядке?
Мать поспешно отвела взгляд. Может, она и заготовила какую бессовестную ложь, но выложить ее не осилила. А увертками и умолчаниями меня не обмануть.
— О господи!
— Говорят, красивая была…
Глаза у матери набухли слезами, и через минуту я плакал вместе с ней.
Меня оставили в больнице на ночь. Боялись, наверное, возможных последствий шока. Потом отправили домой и уложили в постель в нашей с Бонни комнате. До сих пор у меня не выдавалось минутки, чтобы поговорить с ним наедине.
— Надо ж! Погано как вышло!
— Мы говорили о тебе.
— Вон как!
— Просила, чтоб я уговорил тебя встретиться о ней. Прояснить ваши отношения.
— Куда уж ясней‑то!
— Она вся на нервах была. Чуть не в истерике. Из‑за того, что никак не удавалось свидеться с тобой.
— Ты что, об этом и в полиции болтал?
— Нет. Их это не касается. — Я взглянул на него. — Говорила, что влюблена в тебя как сумасшедшая.
Он нервно передернул плечом и скривился.
— Расстроился?
— Грустно, конечно. Славненькая была девочка. Но ирландка. Ничего против не имею, одначе увязать во всякой ихней чепухе — уволь. У нее прорезался слишком уж серьезный настрой, а мы оба молоды. У меня еще все впереди. Как‑то раз Фрэнсис развела трепотню о смешанных браках — взгляды ее папаши, ее мнение, тут я решил — пора линять. Субботний матч смотрела пара тренеров. Меня, наверное, возьмут на пробу в профессиональный клуб третьей лиги. Зачем же мне, Гордон, распыляться на ерунду? Жалко девочку, но растрачиваться — нет, ни к чему.
Я спрашивал себя, как бы расценил случившееся, не ухаживай я за Фрэнсис сам? Если б не мой родной брат, а кто другой лишил меня надежд?
Вечером ко мне поднялась мать: оказалось, явились полисмены, двое. Ждут внизу.
— Двое?
— Да. В штатском.
— Но меня уже в больнице спрашивали. Патрульный констебль, помню.
— Не хочешь с ними говорить, передам, что плохо себя чувствуешь.
— Да ладно! Не сегодня, так завтра придут. Лучше уж узнать, что им надо.
Мать внимательно смотрела на меня, ее красивое лицо было серьезно.
— А сам не догадываешься, что им надо?
— Почем мне знать! — Она не отводила от меня пытливых глаз. — Ну чего ты, мать! Преступления на мне никакого!
— Что ж. Тогда давай поправлю постель и пойду за ними.
Я поднатужился и сел. Она, взбив подушки, подложила их мне под спину. Полицейских фильмов я по телевизору насмотрелся и был в курсе, что если полисмены заявляются вдвоем, то значит или для безопасности, или второй требуется в качестве свидетеля. Но поскольку я ничего дурного не натворил, то ждал безмятежно. Только нога болела. Введя полицейских, мать было замешкалась, но они сказали, что желают побеседовать со мной наедине. На сей раз явились детективы — сержант и констебль. Разговор вел только сержант — светловолосый, с бледно — голубыми, словно выцветшими глазами; спутник его записывал. Извинившись за беспокойство, сержант осведомился о моем здоровье, а потом поинтересовался, близко ли я знал Фрэнсис.
— Так, средне.
— Однако девушка вам предложила подвезти вас.
— Что тут такого? Обычное дело.
— Она пила в тот вечер?
— Не знаю. Я не с ней приходил. Не скажешь, чтобы много выпила. А вам разве неизвестно?
— Установленной по закону нормы не превысила, — признал он и умолк.
— Она не показалась вам расстроенной?
— Да нет. Болтали о всяком разном. О пустяках.
— Как она вела машину? Внимательно? Рассеянно? Не обратили внимания?
— Нормально. Пока не выехали на объездную. Но произошло все не от рассеянности. Просто девушка неверно оценила дорогу, слишком разогналась. Я вообще эту дорогу не люблю. Даже странно, что там мало аварий.
— Сами водите машину?
— Права есть, вот только машины нет.
— Итак, в тот вечер за рулем сидела Фрэнсис Маккормак?
— Да. Конечно.
— Ну, пожалуйста, расскажите, как все произошло.
— На объездной?
— Да. Перед самой аварией.
— Мне показалось, что Фрэнсис слишком гонит. На этой дороге такое непозволительно, и я попросил ее ехать помедленнее. И как раз тут переднее колесо ударилось о бордюр. Она не сумела выправить машину, и мы сорвались с обрыва. Больше я уже ничего не помню. Очнулся только в больнице.
— А вам известно, что Маккормак была на втором месяце беременности? — спокойно проговорил он. Рассчитанный удар, угодивший в цель: меня аж тряхнуло. Едва его голос смолк, в памяти у меня всплыли последние слова Фрэнсис: «Шантажировать его я не буду». Вряд ли бедняжка намеревалась раскрывать свою тайну. Разве только в самой безысходной ситуации. А может, и тогда не стала бы,