— Втолкуй хоть ты ему, Гордон! — тихонько взмолилась она у дверей, Бонни ушел вперед к машине. Я обещал попробовать, но только чтоб успокоить ее. Мир, в котором обитал Бонни, был для меня непонятен. Правила и нормы, награды и разочарования моего мира были совсем иные, и у меня хватало самонадеянности считать, что он в моем мире и недели не выдюжил бы. Но ведь другие в его среде обитания выживали, достигали своего и без самоизничтожения. Если это все, что принесли ему талант, слава и деньги, то лучше бы сломал себе ногу он, разом сметая все надежды на блестящую карьеру, в той автомобильной катастрофе, когда оборвались жизни Фрэнсис и их неродившегося ребенка.
Мы ехали молча, вдруг Бонни сказал:
— Слушай, а я б не возражал против кружечки пива.
— Да? Так что, рискнешь показаться в пивной?
— Ну ты даешь, Гордон! Воображаешь, весь треклятый мир только, и мечтает позырить на Бонни Тейлора?
На боковой улочке — мы как раз заворачивали на площадку заправочной станции — мелькнула вывеска «Тетли».
— Ни разу здесь не был, — заметил я, — даже не представляю, что за место. Ставлю фунт, что тебя приметят, и десяти минут не пройдет.
— Принято.
В зале ни души, только простецкого вида бармен переставлял бутылки на полках позади стойки. Толстяк с брюшком, зачес седых волос идет набок чуть ли не от самого уха. Я заказал две кружки пива. Нацеживая пиво, бармен бегло, испытующе смерил нас глазами, взгляд его поминутно упирался в Бонни. Тот точно не замечал этого, следя, как взбухает пена. Я поручиться мог, что фунт уже у меня в кармане.
— А у вас затишье, — обратился я к бармену.
— Через часок, глядишь, набегут.
Я стал доставать мелочь, но Бонни бросил бумажку на прилавок, подцепил кружку и пошел к столику. Я двинулся следом, прихватив сдачу.
— Ну что! Проиграл ты пари.
Он мимолетно взглянул на стойку.
— Думаешь?
— Даже не сомневайся.
— А, пускай… — Он передернул плечом. — Будет ему теперь о чем потрепаться с дружками.
После встречи с родителями он опять померк. Пиво пил с расстановкой, но выпил быстро, я еще и до половины не дошел. Он вытащил пачку денег.
— Слушай, приволоки еще, а?
— Принесу, конечно. Но платить мой черед.
— Кончай ты дурить. Я на твоих хлебах уж два дня. — Он подтолкнул деньги через стол. — Угостись виски.
— Нет, спасибо.
— Так мне рюмочку притащи.
— Одно виски? И все? — переспросил бармен.
— И все. Налейте двойное.
Выгребая мелочь из кармана, я добавил несколько монеток к фунту Бонни. Бармен зыркнул на Бонни, тот сидел отвернувшись. Тут меня по неведомой причине охватила тревога. Я пожалел, что мы забрели сюда. Сосущее чувство тревоги томило меня и когда я снова устроился за столиком.
— Знаешь, — сказал я, — мать просто сбита с толку, отсюда ее разговоры.
— А кто может врубиться? Я так вообще в глухих потемках. Отчего все лопнуло, как мыльный пузырь? Вот объясни, отчего?
— Она бы больше радовалась, сделайся ты ну хоть водопроводчиком каким. Жил бы себе за углом да приводил жену и детишек на чай к родителям по выходным.
— Да теперь‑то ясное дело! Когда все треснуло, все наперекосяк. Но, Гордон, поздновато уж мне ремеслу обучаться. И я не собираюсь возвращаться, жить тут в мусорной куче.
— Есть городишки еще паршивее.
— Нет уж, уехал так уехал.
— Куда ж ты наметил?
— Куда‑нибудь, где за мной не стелется хвост из прошлого. Где про меня только и знают, что из газетных побасенок.
— С тебя довольно такой характеристики?
— А чего? Зато потом всех очарую вусмерть, показав, какой я на самом‑то деле — добродушный, покладистый, уживчивый.
— А заниматься чем будешь?
— Деньга водится. Хватит на паб. Другие ветераны — футболисты ходят на поклон к хозяевам — пивоварам и управляют пабом ради их прибыли. Ну, некоторым удается наскрести на газетный киоск. Но у меня, Гордон, деньжата есть. Осилю купить собственный. Вот он — успех! А?
— Но почему бы тебе не остаться в футболе? Поиграешь пока, а там перейдешь в тренеры или менеджеры.
— Начисто обделен качествами — как там оно называется? — организатора. Не способен сорганизоваться даже настолько, чтоб за собой углядеть. Некоторым удается, они к футболу прикипают. Но я теперь как выбегаю на поле, так удивляюсь: зачем? Ты знаешь, как ревет стадион? Послушал бы ты с середки поля. Что это они — обожают тебя? Ненавидят? Обожают, когда ты на высоте. Им и не снились такие финты, что ты показать можешь… Но стоит разок промазать — и тебя ненавидят. Люто. Ведь знали ж они, знали — как им теперь кажется — никому не дано подняться до такого. Но и это им нравится. Будоражит, а как же! Вот — вот кинутся на тебя. Иль на соседа. Иль ринутся крушить пабы, поезда, автобусы. Такой настрой теперь в их реве. Ухо у тебя натренировано, ты уже слышишь — вот оно, началось. От этого еще хуже, ты съезжаешь ниже некуда, не игра — лажа. Спекся. Иль азарт напускаешь, устраивая спектакль в угоду толпе. Но все туфта: играть с полной отдачей тебе уже не под силу. Куда там, когда нутро тебе дерут презрение и страх. И тогда в сокровенных тайниках души ты признаешься себе, что не тянешь по крупному счету. Игрок ты эффектный, да недостает мозгов и напора, чтоб обратить блеск в настоящий большой футбол. Я, Гордон, их ослеплял. Техничностью. Но истина — она вот — вот прорвется наружу. Некоторые подозревали давно: тренеры, пара — тройка комментаторов. Ну а во время последних матчей даже олухи на трибунах расчухали.