Бармен расхаживал по залу, задергивая малиновые занавески на окнах. Бонни вряд ли даже замечал его. Тот подошел к нашему столику, зацепил одной рукой порожние кружки.
— Ваш знакомец тот, кем мне показался? — обратился он ко мне.
Духа заговорить набирался долго, и я не стал придираться к тону.
— Это мой брат. А кем он вам показался?
— Его фото в газете — вон на стойке. Мне сразу, как вы вошли, показалось — лицо знакомое будто. Так что, завтра без тебя обойдутся? — повернулся пузан к Бонни.
— Собираются вроде.
— Это уж точно. Перебьются. Незаменимых нет. Хотя некоторые мнят ну вовек их не заменить!
— Послушайте, — вмешался я, — мы зашли спокойно выпить и посидеть.
— Ухлопать такие деньжищи, а взамен — куча неприятностей, — еще пуще распалился бармен. — Сколько отвалили‑то за последний переход? Тысяч четыреста?
— Низковато взял, — откликнулся Бонни. — Полста тысчонок.
— Да… Вот что я называю — схлопотать себе хворобу за бешеные деньги. Иные из старичков небось в могиле перевернулись.
— Не в те времена жили.
— Померли, главное, вовремя. Хоть не привелось беднягам увидеть, как сейчас похабят игру!
— Слушай, мотал бы ты отсюда, а? — рассердился Бонни.
— Чего?
— Почему б тебе, к примеру, не махнуть куда подальше. А мы вот допьем свое и тоже двинемся себе.
— Ты у меня враз допьешь! Еще не хватало, чтобы мне хамили в моем же заведении. Никому не позволю! А уж тебе подавно! Самый дерьмовый футболист во всей Англии!
Я увидел, что Бонни примеряется к отвислому брюху. Уж не расстояние ли прикидывает, мелькнуло у меня. Но тут он молниеносно рванулся — я только и успел, удерживая его, вскрикнуть: «Бонни!» да руку вытянуть. Одним махом он вскочил и ударил бармена. Того скрючило пополам, дух вышибло.
— У — ух! У — ух!
Бонни залпом допил виски.
— Ну, потопали!
Мы добрались уже до выхода, когда сзади донесся шорох. Обернувшись, я увидел, что в зал из двери в дальнем углу вошла пышная женщина. Она тотчас углядела бармена на полу и заорала:
— Эй, вы, двое! Интересно, что вы… — Но мы уже вышли.
— Вот уж перепала ему темочка для пересудов, — заметил Бонни, когда мы ехали обратно к перекрестку. — Посмотришь, как раскрутят стычку. Два дня — и окажется, что буйствовал я чисто бешеный, пивнуху разнес по кирпичику. — У меня еще скакал пульс, и я не стал отвлекаться от руля. — Да, кстати, напомни, фунт тебе должен.
Заслышав знакомый звук мотора, Эйлина вышла встречать нас в переднюю.
— Что‑то вы запропали!
Я посмотрел на часы. Двадцать минут восьмого. Я же собирался позвонить ей из паба.
— Пива выпить заехали.
— А что ж не позвонил? Пришла эта девушка, мы вас ждем, не садимся ужинать.
— Юнис? Что‑то рановато. Где она?
— В гостиной. Пришлось попросить ее, чтобы подождала. Я даже не знаю, где ее рукопись.
— В моей папке наверху. С ужином не хлопочи. Позже поедим. Мать до отвала напичкала нас лепешками и яблочным пирогом.
— Прости, Эйлина, — сказал Бонни. — Кругом я виноват.
— Бонни, повернулся я к нему, — это та, с курсов, я тебе вчера про нее рассказывал. Заглянешь, может, в гостиную? Поздороваешься. Как надоест — испаришься.
Немудрено, если б после инцидента в пабе брат отказался, мол, хорошенького понемногу. Но он пожал плечами.
— А чего? Можно.
Мы занимали квартиру в двухквартирном доме. Такие строили в двадцатые годы — безобразные на вид, но добротные. Дом воткнули на невесть откуда взявшемся пустыре между двумя особняками на тихой окраинной улочке. Нам с Эйлиной обоим нравилось обилие комнат, но, зная, что детей не предвидится — наших, во всяком случае, — мы особо не обставлялись в молчаливом согласии, что еще, может, поменяем жилье на меньшее. Гостиная — как с дешевой распродажи. Когда мы с Бонни вошли, Юнис, скрестив ножки, сидела на вдавленных подушках дивана, облокотившись на белый дерматиновый подлокотник.