Лили мгновенно сбросила с себя платье, нижнюю юбку и кружевные панталоны и заявила торжествующе:
— Эта песенка доконала моего бедного Поля. Он был enrage, просто вне себя. «Я женюсь на тебе, — сказал он, — и отныне ты будешь петь и плясать только для меня, моя крошка». — «Ну что ж, охотно, песик», — сказала я. И вот я мадам Малон! Семейство Малон совершенно взбесилось. Но это не имеет значения — мой Поль сам себе хозяин. Он никогда еще не был так счастлив, как теперь, говорит он, и рассказывает об этом всем и каждому. И он пользуется своим счастьем вовсю, sacrebleu!
Лили стояла перед ними в розовом парчовом корсете, туфлях на высоких каблуках и шелковых чулках с круглыми подвязками. Не долго думая, она сорвала со своей шляпки перо и воткнула его сзади в шнуровку корсета. Она пела и плясала, а голубое перо соблазнительно раскачивалось над ее пышными ягодицами. Лили вертелась и прыгала, с задорной шаловливостью демонстрируя подругам все те ужимки и фокусы, которые покорили сердце завсегдатаев кафешантана «Птит фоли» и господина Поля Малона.
Все присутствовавшие при этом представлении хохотали чуть ли не до истерики. Белл и Нина, обессилев от смеха, беспомощно взвизгивали. Мари смеялась так, что слезы ручьем текли у нее по щекам, и Салли смеялась тоже, сама не зная чему; она не поняла ни слова из французской песенки, которую пела Лили, но ей казалось, что она никогда в жизни не слышала ничего смешнее. Она слегка опьянела, и ей было так весело и легко на душе, что она не могла не смеяться. Прыжки Лили тоже казались ей самой забавной вещью на свете.
Белл боялась, что ее хватит удар: ее большие голубые глаза вылезали из орбит, толстые щеки пылали; она, задыхаясь, ловила воздух широко открытым ртом и наконец простонала:
— Лили! Уймись! Ты меня уморишь!
А Нина кричала:
— А помнишь, как ты плясала канкан у мадам Марсель, Лили?
Лили, мокрая от пота, задыхаясь, упала на стул. Еще шампанского! Она снова принялась звонить и кликать Чарли. Но Мари нашла, что они с Салли засиделись в гостях. Пора идти. Она бросила Салли выразительный взгляд, и они поднялись, думая про себя, что, кажется, хватили лишнего и не совсем твердо стоят на ногах.
— Как? Неужели вы уходите? — запротестовала Лили. — Скоро придет Поль — вы должны пообедать с нами.
Мари благодарила Лили и просила извинить ее и миссис Гауг: они очаровательно провели время, но теперь, к сожалению, пора идти — нужно еще успеть приготовить обед. Они и так уже запоздали. Дома их ждут сердитые мужчины и голодные ребятишки, которые будут кричать, что их заморили голодом. Словом, скандал!
Лили звонко расцеловала их на прощанье. О нет, нет! Она никак не хочет быть причиной домашних свар. Но они должны пообещать ей, что как-нибудь на днях заберут с собой своих мужей и детишек и придут пообедать с ней и с Полем. Салли и Мари выскользнули наконец из ее объятий и направились к двери.
Они отыскали лестницу и спустились вниз, держась друг за друга; проходя через вестибюль, они старались шагать как можно тверже и не глядели по сторонам, из опасения встретить кого-нибудь из знакомых.
Выйдя на залитую солнцем улицу, Салли и Мари направились домой, шагая не вполне твердо, но с большим достоинством. И только отойдя на безопасное расстояние от последних лавчонок предместья и убедившись, что кругом уже не видно прохожих, они принялись смеяться над своим состоянием и вспоминать пережитое ими приключение.
— О, la, la! — воскликнула Мари. — Жизнь не так уж бесцветна у нас на приисках, как ты думаешь, Салли? Правду говорит мистер де Морфэ: «Здесь все может случиться». И вот мы с тобой попали на утреннее представление в кафешантане!
ГЛАВА XLVIII
Тот, кто побывал на новогоднем балу у Фриско, долго не мог забыть этот бал. Когда-то, в первую пору существования приисков, вход на такие новогодние сборища был открыт для каждого и веселье было шумным и беззаботным. Все предрассудки и условности забывались на этих непринужденных пирушках, и рудокопы и старатели, лавочники и трактирщики, их жены и дочери, официантки из баров и даже заезжие богачи веселились напропалую. Самый дух приисков в те времена был таков, что рушил все социальные перегородки, говорили старожилы, вспоминая те дни.
Не потому ли, что рудокопы и старатели сами тогда создавали и творили приисковый закон — неписаный закон, которому подчинялось все в этих затерянных в глуши, отрезанных от мира золотоискательских поселках? И богатые иностранцы, и промышленные магнаты, и родовитые аристократы, забредшие сюда в погоне за золотом, знали это; знали, что они целиком зависят от доброй воли рабочих и старателей. И они охотно сближались с этими людьми, которые умели прокладывать себе путь среди бескрайних сухих кустарников, уходивших во всех направлениях за горизонт, и открывать золото среди голых скал и красных безводных холмов, за сотни миль от человеческого жилья.