До самого первого мерцания звезд ива плачет, неся в чешуйках своей коры скорбь. Она трещит под палящим солнцем, ноет, молит о пощаде и прощении. Вечный страж крохотных могил, расплачивающийся за свои грехи бесконечностью бдения и слез.
Но как только затихают детские шаги, спешащие на зов городских огней, и ветер уносит слезы в объятия болот, на ветках появляются первые бабочки. Они распускаются бутонами, шелестят успокаивающим дыханием и играют тонкую мелодию умиротворения. Они блестят серебряными узорами, прозрачные пергаментные крылья с россыпью звезд поднимают вихрь забытых воспоминаний. Бабочки срываются в небо, не замеченные никем, отпевая молитвы, и земля исходит волнами под замерзшими ивовыми корнями. Земля вздыхает и шепчет, впитав тайные желания приходивших днем сердец. По примятой детскими телами траве ступают их верные тени; на свет, под зов луны и гул Дуба из самого сердца леса, выходят на прогулку они, самые чистые из душ. Кошки и собаки, птицы и кролики, большие и маленькие: глаза полыхают во тьме гор и голоса их разносятся воем над темно-оранжевым морем.
Звери, призрачные светящиеся тени прошлой жизни, выходят на тропинку, по остывающему песку, чтобы привычно дойти бесшумными следами до центра города из камней. По крышам и мостам, вдоль скамеек и клумб. Посмотреть в знакомые окна, тусклые и холодные; пролезть знакомыми лазами по знакомым подворотням. Пройти дыханием через знакомые двери и почувствовать снова такой родной запах тепла. По любимым коврам и скрипучим ступеням, между зеркалами и картинами, мимо столов и кресел. К маленьким сопящим носам и сжатым кулачкам, души садятся у изголовья кроватей, чтобы смотреть на лица любимых людей и охранять их сладкие детские сны.
Может случится так, что однажды охранять станет некого. Или не от чего. Верные души исчезнут, и вороны принесут Марлине лишь крохотные кости. Она осмотрит их, оценит и изотрет в пыль, чтобы накормить вечно голодную медузу, которая вернет мертвой иве на цветочном поле лишь туманную дымку да запах пепла.
Но это уже совсем другая история.
07.11. Всегда особенный
Момонька всегда был особенным. Весь лес в нем души не чаял, боготворил и обожал. Все, что делал Момонька, принималось с восхищением. Все, что говорил Момонька, звучало как истина всевидящего и всезнающего бога.
И только Момонька понимал, что он самый обыкновенный в этой лесной чаще.
Он вставал очень рано, чтобы услышать пение первых пташек. Широко раскрывая ставни, вдыхал ледяной влажный воздух всей грудью, чтобы глубоко внутри каждая клеточка легких взрывалась от счастья. Заваривал крепкий ромашковый чай, от которого валил пар, и грел о кружку руки. Пар облизывал стекла, туманил, и Момонька мог с наслаждением водить пальцами по запотевшим окнам и рисовать узоры, как на платье Матушки, или фигуры, похожие на силуэты его лесной семьи. Часто Бина готовила ему любимый шоколадный пирог, такой липкий и сочный, истекающий медом и темной сладостью, с горстями лесных орехов, что наперегонки собирали специально для него белки.
Умывался Момонька водой ледяной, студеной, которая набиралась в ушат у его двери каждое утро. Ее приносил старый ворчливый крикун Морыш; приносил с болот, но такую кристально чистую и вкусную, что Момонька с удовольствием черпал ее руками и пил.
Он часто помогал Бине у костров или гулял в самой глуши в поисках диковинных трав; за ним по пятам следовали медведи. Он обнимал их, трепал по загривку и с упоением зарывался пальцами в самый жар меха, прижавшись во время отдыха к мощным спинам.
Порой он заходил к Матушке, своей любимой покровительнице. Она поила его туманом медузы и кормила собственной вуалью, отрезая куски от крылатых рукавов. Он глотал сухое желе ее воспоминаний, а она шептала ему на ухо об этом мире и о том, что за гранью, ведала судьбы королей и нищих — Момонька слушал, прикрыв глаза цвета спелой черники, и дремал.
По вечерам к его дому, что защищали ветви орешника, прибегали морожки, целые группки любопытных носиков и щечек. Таращили на него свои мутные глазки, открывали ротики и, хлопая лапками, просили рассказать им сказки. Момонька садился на крыльцо, обернув ноги теплым пледом, и, вспоминая отрывки из прошлого и сны будущего, рассказывал крошкам истории. К ним заглядывали луговники, наглые и требовательные, зажигали у дома свечи, что мягкими кругами озаряли самые темные уголки; приползали скромные водяницы, застенчиво выглядывающие из-за пней и хихикающие под собственный шепот; и даже сам Дуб тянулся послушать рассказы их особенного мальчика, будто, живя века и тысячилетия, он совсем ничего не знал об этом мире. Момонька улыбался в ответ и говорил, кротко, неспешно, убаюкивая лес, заставляя ветви качаться в такт его голоса.