Город праздновал, утопая в веселье и пьяном хаосе, рождение тонкого оливкового дерева, что росло в самом центре главной площади.
Отзываясь эхом на праздничный гул, за горами, в пропасти, таинственно шуршал Вечный лес. Он тоже праздновал, тихо, почтительно, благоговейно. В этот день родились начало и конец всех лесных жизней. В этот день родился мудрый Дуб.
Сначала маленьким ростком он пророс через толщу тьмы, пепла и пламени и протянулся из-под земли ввысь. Он рос совсем один в окружении камней и грозовых бурь, четвертый из первых в этом мире, такой крохотный и невинный. Он стремился к солнцу, которое в тот год было таким палящим и беспощадным. Он свивал свои ветки узлами, защищаясь от лучей, и укладывался кривыми кругами вокруг себя, желая согреться. Под палящим светом и всполохами молний на горизонте земля дышала стужей и ледяными иголками царапала нежную кору Дуба. Под его корнями клубилась кровь поверженных богов, а в жилах текли слезы выживших. Скорбь наполняла землю, питала, дышала туманом печали, — так зародилось болото, единственный сосед молодого и отчаявшегося своим одиночеством Дуба.
За пределами света, где-то в непроглядной плотной тьме, откликались тонкими нотами страха его старшие братья. Древо, что позже сокрыло своими объятиями хор гордых и эгоистичных душ и разрослось в целую чащу, непроходимую и дремучую. Стрела, пронзившая тонкой пикой небо, опоясывающая корнями мягкую плоть скалы среди бурных мировых вод. Тонкая и слабая Паутина, стелящаяся по стенам черной пещеры, совсем не видящая света. Три старших брата взывали к нему с разных концов мира. Они шептали сказки маленькому Дубу, они пели для него, но он их не слышал, сжимаясь от одиночества и боли.
Потом, на его сотый день рождения, болото наполнилось шагами, невесомыми и осторожными. К нему пришла тень, принося вести от его старших братьев. Тень черная, дымчатая, изломанная, она представилась Матушкой и предложила ему выбор. Она останется здесь, скрасит его одиночество и вечную жизнь; а взамен он укроет ее, беглую и призрачную, и будет хранить, покуда не сожжет чужой гнев этот мир. Дуб согласился, мечтая избавиться от грызущего его чувства тяжести. Тень поселилась у его корней, такая же одинокая, как и он. Она приносила пыль с далеких дорог и ветер, пахнущий морем. Она разбрасывала семена в его тени, растила крохотные души, называла их луговниками и водяницами. От горизонта разносились крики первых людей, а лес у подножия мощного, полного сил Дуба разрастался в плотный ковер крон. Под корнями его иссякла кровь, но приютилась лачуга со странной молчаливой старухой. На поляне зажглись костры, что сладко, до мурашек, пахли корицей. На воде болот заплелись тиновые мосты. Под утро третьего тысячелетия Матушка принесла к его порогу ребенка — и еще одна лачуга построилась в чаще его дома. Его дети, нарожденные туманным рассветом и ветряной пылью, собирали вокруг него хороводы и пели песни. Дуб качал ветвями и шептал, вторил им.
Дуб любовался своей семьей. Он больше не один, ему больше не тяжело. Теперь он слушает музыку леса и шум веселого города. Теперь он слышит своих братьев и детей.
Дуб внемлет голосам всего мира. И качает ветвями в ответ.
10.11. Паутинное кружево
Звон росы под фиолетовыми колокольчиками, плеск тонких хвостов водяниц, тихое шуршание плетенных мостиков на болоте. Смех Момоньки, песни Бины, шепот Марлины, ворчание Решника. Стук орехов по камням, цокот коготков по веткам, урчание в глубине вод, дыхание среди пещер. Гудение Дуба высоко под небесами, скрип его коры и движение корней.
Матушка впитывала звуки со всего леса и плела из них пряжу.
В ее доме было тихо. Со всех сторон разливались звуки, окружали ее, проникали в мысли. Звуки заставляли бегать мурашки по ее дымчатой коже и отзывались болью воспоминаний в тяжелой уставшей голове. Она вытаскивала их из себя силой и складывала в подаренную Биной корзинку. Звуки плелись и клубились, пушились, издавая шипение и стоны, моля отпустить их обратно в мягкую зелень чащи.
У Матушки нет ни сердца, ни души, поэтому ей их совсем не жаль.
Она садилась у подножия гор, тонкая и длинная, и вытаскивала своими паучьими пальцами проволоку звуков. Ее платье служило холстом, в который впитывалась память: вечно темная и тяжелая, она пленила нити, сочиняя все новые и новые истории.
У самого лифа, там, где должно быть ее сердце, Матушка вышила город, что был выше всех небес и краше всех рассветов. Там остались ее юность и радость, там разрушилась ее жизнь. Нитки были сотканы из серебристых волос Неба, крошек белоснежного мрамора, лоз древнего изумруда и сладости ванильного кекса. Нитки рисовали узоры, сложенные в буквы, что древнее трех миров, буквы, зарожденные во тьме двумя братьями-прародителями.