Пустующие венецианские палаццо бережно консервируются в ожидании реставрации; бездомные яффские дворцы стоят непогребенными мертвецами: в каждый новый сезон дожди необратимо размывают мраморные лестницы, изразцовые полы, подтачивают изящные колонны, разъедают стены…
…И все же я снова поселяюсь в Яффо, потому что очень люблю эти брошенные в 48-м арабские дома, и еще потому, наверное, что дивный свет, струящийся в окна моей съемной квартиры, точно так же наполняет собой высокий аквариум щедрого пространства анфилады комнат, как свет в кишиневском доме моего детства, лившийся из многостворчатого окна, именовавшегося в нашей семье «венецианским».
Стопроцентная свинина
Самолет израильской авиакомпании «Аркия» совершил посадку в парижском аэропорту Орли. Пассажиры протискивались к выходу.
Расфасованная еда, пледы и подушечки, салфетки, нехитрые игры и цветные мелки, чтобы занять детей во время полета, газеты и журналы, использованные памперсы, пластиковые стаканчики, подносы, ножи и вилки, наушники, пакетики со специями — все было брошено как попало, надорвано, расквашено, заткнуто за сетки передних сидений, залито напитками, хрустело под ногами и липло к ручной клади, вмазано в сиденья и ковровую дорожку, словом, брошено в беспорядке и спешке прямо-таки стихийного отступления.
Ну почему, соплеменники, вы так упрямо стремитесь соответствовать антисемитскому расхожему клише «грязные евреи»?! Вот ведь в какую клоаку превратили салон самолета.
Но зрелище никого не коробило и даже вовсе не занимало. Стыдно? Перед кем это стыдно? Здесь все свои. Может быть, перед иностранцами? Не нравится — могут не пользоваться услугами наших компаний. Все равно они будут летать нашими самолетами — наши лучше защищены от террористов и поэтому предпочтительней.
Рейс опаздывал на два часа, тоже, как нам объяснили, в целях безопасности. Отдохнуть, как мне очень хотелось, не придется. Времени у меня оставалось — взять такси и ехать прямиком на радио, где было назначено интервью со мной об израильском разделе в знаменитом «Осеннем салоне». Я была куратором раздела.
Город, как и всегда прежде, захватил меня сразу. Спустились осенние долгие прозрачные сумерки. В ближневосточных краях вечер длится всего несколько минут. Ночь набрасывается на день, впивается ему в загривок и стремительно пожирает его живое и жаркое тело, что называется, на ходу, как тигр — буйвола в фильмах из жизни животных на телеканале «National Geographic».
Я пьянела от всего вокруг и готова была проявить несвойственную мне уступчивость и простить Парижу то, что Сена вдвое уже Невы, мосты расположены слишком близко друг к другу, а вода в реке осенью темно-желтая. Будто Париж стоит на берегу Янцзы…
В сумерках знаменитая Эйфелева башня подсвечена так, что кажется смонтированной из светящегося ажурного материала: севший на грунт в центре Парижа огромный космический корабль-пришелец. Жилая пятиэтажная за-стройка девятнадцатого века едва достает до его нижнего отсека. В башне неустанно пульсирует и движется вверх-вниз кабинками лифтов грозная, чужая и непредсказуемая жизнь. Башня-ракета подминает под себя пространство и искажает его. Вблизи нее не действуют законы перспективы и топографии. Дворец Трокадеро, который находится на противоположной стороне Сены на вершине одноименного холма, оказывается где-то внизу меж ее опорных пилонов, а должен был бы выситься над ней. И если идти по зелени травяного поля в сторону Ecole Militaire и внезапно оглянуться, чтобы не дать башне прикинуться тем, чем она является на самом деле — детищем от счастливого брака по расчету между эстетикой и математикой, — башня так и увидится прозрачной ящеркой, каких можно лицезреть на стенах наших израильских домов в особенно знойные летние ночи, только не малюткой, а целым ящером — динозавром на четырех устойчивых, широко расставленных могучих лапах, с трапециевидной дырой живота, длинной нелепой шеей вместо туловища и колпачком на почти отсутствующей глупой головке. Вот и сейчас такси спускается с холма Трокадеро к Сене, и Эйфелева башня играет с нами в прятки: появляется то справа, то слева, а то — исчезает вовсе…
Роман с Францией — самый продолжительный из всех моих любовных романов. В нем присутствует все: ожидания, разлуки, недосягаемость, обожествление, надежды, встречи, разочарования, привыкание к иному, по сравнению с воображаемым, лику. Чем не роман?
Правда, присутствие в этой истории в качестве режиссеров-затейников авторитетных советских органов, долгие годы запрещавших девочке-сироте вместе с бабушкой, а затем и мне одной — уже взрослой — выезд из СССР, кладет серую тень досады на любовный трепет, описанный в предыдущем абзаце.