Мне ответили, что мистер Маринер не был сегодня и вообще не был ни разу. Распоряжения он отдает по телефону, а банковские счета посылает почтой. Я тут же зашел к вице-президенту компании, но ничего больше ни от него, ни от кого-нибудь другого о Маринере не узнал. И все же я выведал, что он остановился в таком-то отеле на Золотом Берегу.
Так вот, вчера в полдень я махнул туда и выложил сорок долларов за этот номер, укомплектованный телевизором, кондиционированным воздухом и протекающей ручкой.
Сорок долларов были первым моим капиталовложением. Потом я дал десять дежурному портье, и он поместил меня на один этаж с Маринером, показал даже его фамилию в регистрационной книге. Номер 701-й, налево от меня по коридору. Он почти ничего не мог ответить на вопрос, как выглядит Маринер, — больше он его не видел. Сказал только, что приехал он один, багажа у него было немного и «на вид он обыкновенный».
Еще десять я израсходовал на коридорного. От этого я узнал, что Маринер просил еду подавать ему в номер и выходит он только утром, когда горничная убирает.
Было уже почти семь вечера, а в это время горничные не дежурят. Я завел разговор с официантом, который приносил ему еду. Звали его Джо Франчетти.
Опять же за десятку Франчетти сказал, что совсем недавно убрал обеденную посуду из комнаты мистера Маринера. На официанта Маринер явно не произвел впечатления; описал он его столь же неопределенно. Человек «на вид обыкновенный». Не мог вспомнить, что ему Маринер говорил, даже во что был одет.
— Но я знаю, что он ел на обед, — сказал Франчетти. — Коктейль с креветками, баранье бризе с кровью, печеный картофель, салат «Валдорф», кофе, яблочный пай. И знаете, сколько он дал на чай? Несчастных полдоллара!
Я поблагодарил и ушел. Мне стало не по себе. Не проделал же я такой путь только ради того, чтобы узнать, что Маринер предпочитает недожаренную баранину. Даже то, что человек, отхвативший пять миллионов долларов, скаредничает на чаевых, ничего не объясняло.
Но большего я пока не мог добиться. Не идти же мне к местному шпику. Я уже и так подвергал себя риску, задавая слишком много вопросов. Не хватало только привлечь к себе внимание полиции. Наверное, здесь решили, что я частный сыщик. В этом мало хорошего, но все же какое-то оправдание моему любопытству.
Так я и не узнал ничего путного, и теперь — будь что будет. В половине восьмого я вернулся к себе в номер; дверь я оставил открытой. Сидя в кресле под определенным углом, я мог наблюдать за 701-м. На случай, если бы Маринер все-таки вышел.
Можно было, конечно, пройти по коридору и постучаться к Маринеру. Но к этому я не был готов. Прежде чем заговорить, мне нужно иметь о нем представление. Может, этот разговор решал мою судьбу. Нельзя допустить промаха, я должен был знать наперед, что я ему скажу. А это зависело от того, какое я о нем составлю мнение.
Наверное, Маринер в каком-то роде сумасброд, подумал я. Однако в том, что я о нем слышал, не было ничего эксцентричного. На свете сколько угодно скромных, застенчивых мужчин, которые необщительны, если они одиноки. В данном случае эта характеристика не подходила. Если бы я за три месяца отхватил на бирже несколько миллионов, я не стал бы торчать один на один с самим собой в номере гостиницы, уж будьте уверены.
Так, может, он псих, как те чудаки-затворники, про которых узнаешь, что они кончили свои дни где-то в подвале, оставив кучу денег под матрацем?
Я долго сидел, размышляя обо всем этом. И чем больше думал, тем более паршиво себя чувствовал. Ведь к такому сумасброду не подступишься. Такие люди подозрительны, у них мания преследования и все такое прочее. Они не верят незнакомым и не заводят друзей.
Но и это не вяжется с тем, что я знаю о Маринере. Я плачу за номер сорок долларов в сутки. А он, хоть и скупится на чаевые, отваливает за свой не меньше сотни. К тому же за последние несколько месяцев он переехал из Сан-Франциско в Кливленд, потом — в Бостон, после — в Чикаго, а такие поездки влетают в копеечку. Будь он один из тех чудаков, он не стал бы тратить лишнего доллара, если бы даже загребал миллионы. Нет, он не из тех, кто окапывается где-нибудь в трущобах и ест сухой хлеб. Он ест креветки.
Значит, Маринер по какой-то другой причине не вылезает из-под одеял. И тут я подумал: а что, если он марионетка, подставное лицо какого-нибудь синдиката?
Это уже больше походило на истину. Да, в этом случае можно многое объяснить. Включая и то, почему он торчит у себя в номере. Наверное, сведения или распоряжения он получает по телефону. Ему заранее известно, что произойдет на бирже, если только он не узнаёт об этом во сне.