Город распадался на наших глазах. Лучи обрушивались с точек на небе. Люди бежали между лабиринтами зданий. Люди исчезали. Так же как и здания. Лучи продолжали падать. И монстры с металлическими лицами маршировали на металлических ногах, нетронутые этими лучами. Крики поднялись над громом.
— В чем смысл? — прогудел Честер Гарланд. — Выключи!
Руди встал.
— Я… я не могу, — сказал он.
— Не можешь?
Смотри. Он поднял руку. Он держал провод, заканчивающийся в розетке.
— Я не могу, потому что он не включен. Он не был включен.
— Не был включен?
— Тогда что же мы все видели?
— Это какая-то шутка?
Внезапно раздался гром, и экран погас. Кто-то хмыкнул.
— Что ты пытаешься сделать, Руди — напугать нас?
— Клянусь, телевизор не был подключен.
— Бла! — Честер Гарланд и его жена бросились к двери в гостиную. Китти и остальные толпились за ними.
— Почти обманул меня, — сказал доктор Санбреннер.
— Но… — ответ Руди был заглушен очередным раскатом грома. Это пришло не от телевизора, а снаружи. Стены начали вибрировать.
— Это шторм, — сказала Китти. Когда все собрались в баре, она прошла через комнату к окну. Я наблюдал за ней, когда Руди достал пару новых бутылок.
— Ну, отмочили, — посмеивался он. — Что это было?
Я смотрел, как Китти смотрит в окно, как ее глаза расширяются, как ее руки нервно сжимают подоконник.
— Вечеринка окончена, — пробормотала я.
Но никто не слышал меня. Внезапно над громом, который раздался на улицах внизу, послышался крик Китти.
Она все еще кричала, когда мы все бросились к окну и смотрели на то, что происходит в мире снаружи.
Перевод: Роман Дремичев
Динамика астероида
Robert Bloch. "The Dynamics of an Asteroid", 1953
Честно говоря, некоторые пациенты, которых мне поручают, просто кричат. Действительно кричат!
Не то чтобы мне нужна другая работа — где ещё платят двадцать долларов в день за игру в приходящую няньку? Безусловно, по сравнению с больницей или офисом какого-нибудь частнопрактикующего терапевта — это ничто. Но с какими типами я сталкиваюсь!
Возьмём хотя бы последнего — я ведь не рассказывал тебе про него, не так ли? Ему было сто лет.
Сто лет! Представляешь? Нет, я полностью уверен, судя по манере речи и всё такое. Если послушать старика, то ещё три месяца назад он самостоятельно одевался, питался и управлялся со всеми делами, сидя в кресле-коляске. Он заказывал всё необходимое по телефону, и отель сразу же отправлял ему наверх еду и остальное. Только подумай — ему сто лет, он совсем один в инвалидном кресле, но справляется сам!
И в это легко уверовать, просто посмотрев на него. Когда-то он был кем-то вроде профессора арифметики или математики. Представь, лет шестьдесят назад или около того! А затем кое-что произошло, и его левую сторону парализовало, а сам он сел в инвалидное кресло. Шестьдесят лет — слишком долгий срок для жизни в коляске. Доктор Купер, занимающийся пациентом, утверждал, что случай уникальнейший, и заглядывал раз в неделю.
Но старик был крепким орешком, скажу я. Одного взгляда достаточно, чтобы понять. Когда меня подключили к делу, он уже пребывал в постели, но всё ещё мог сидеть. А когда он сидел, то сразу и не догадаешься, что у него частичный паралич. Он обладал большой лысой головой с выпуклым лбом и глубоко запавшими глазами. Но его лицо не назовёшь сморщенным или даже морщинистым.
Он постоянно вертел головой из стороны в сторону, а его маленькие глазки непрестанно следили за мной, желая лишний раз убедиться, что я слушаю. Он много говорил. Говорил и писал. Он всегда поручал мне отправлять корреспонденцию. Многие письма уходили к иностранцам из тамошних колледжей — к профессорам, наверное. И к людям из нашего правительства, а ещё к парням наподобие Эйнштейна.
Вот о чём я толкую — старик писал Эйнштейну! Ты когда-нибудь слышал такое?
Сначала он не особо распространялся о себе. Однако с каждым днём он становился всё слабее и слабее, а в последний месяц не мог удержать авторучку в руке. И ещё его мучила бессонница. Доктор Купер настаивал на уколах, но тот наотрез отказался. Только не он! Он был крут.
Он частенько звал меня по ночам — я спал в соседней комнате на диване — для чтения вслух; ему это нравилось. У него было огромное количество научных журналов с умопомрачительными названиями. Некоторые из них немецкие, французские и я-не-знаю-ещё-какие. Не владея иностранными языками, я стал читать журнальные статьи на английском, но постоянно сбивался из-за непонимания всех этих мудрёных двухдолларовых слов, и он сильно злился.