Док делал пометки в блокноте, проглядывая их прямо в процессе разговора, и Бромли вдруг осознал, что и сам почти что видит их — все они состояли из обрывков его собственной речи: не могу объяснить… дело на мази… два чека в неделю… дифирамбы для Харригана… дело было в кармане… уступил мне… ничегошеньки.
Доктор У.Падок подался вперед.
— Что эти слова для вас значат, Бромли?
— Я не знаю, — после продолжительной паузы ответил Клайд. — Похоже, это — сленг, которым я пользуюсь в своей работе. Пользовался… несколько лет назад. Если подумать, сейчас все это звучит немного старомодно, не правда ли?
— Именно, — ухмыльнулся доктор У.Падок. — И разве это не совпадает с вашим последним заявлением — о том, что вы больше не можете мыслить так, как должен мыслить агент по связям? Похоже, здесь-то и зарыта собака. Вы ведь больше не агент по связям, мистер Бромли? Утратили свою личность, свой ориентир. Так позвольте мне задать вам вопрос еще раз — кто вы такой?
Бромли застыл. Он не мог ответить — не мог даже думать об ответе. Он лежал, вытянувшись, на кушетке, а доктор У.Падок ждал. Ничего не происходило.
Бездействие, похоже, затянулось на долгий-долгий срок. События двух последующих дней Бромли не помнил. На ум приходили лишь проведенные на кушетке часы — похоже, он метался между своим рабочим местом и приемной доктора чаще раза в день.
Проверить это было, само собой, сложно, так как он ни с кем не общался. Он жил один в однокомнатной квартире. Даже его общение с секретарем сводилось к паре-тройке слов. Говорить-то было не о чем — ни одного звонка с того момента, как дело Харригана с треском провалилось, — да и потом, он задолжал этой девчонке, Тельме, уже трехнедельную зарплату. Всякий раз, когда он объявлялся в конторе, она едва ли не пугалась его. Похоже, и девушку в приемной у доктора У.Падока он тоже пугал своими молчаливыми визитами. Так сложно об этом всем думать! Так сложно думать хоть о чем-нибудь!
Молчаливыми. Вот в чем беда. Он умолк на веки вечные. Как будто та несостоявшаяся беседа с Харриганом в присутствии Эдвардса лишила его способности к общению. Все речевые клише забылись, оставив после себя гулкую пустоту — абсолютнейшее ничто.
Он осознал это, лежа на кушетке в приемной доктора У.Падока. Доктор снова задавал ему неизменный вопрос:
— Кто вы такой?
А ответить-то ему было нечего. Он был никем. И все эти годы провел в подготовке к тому, чтобы стать никем. Только такое объяснение подходило — если не обращать внимания на то, что оно ровным счетом ничего не объясняло.
Но тут Клайд Бромли понял, что никакой нужды в объяснениях нет. Доктор У.Падок сидел вплотную к нему и нарушал тишину, доверительно нашептывая ему в самое ухо:
— Что ж, ладно. Давайте попробуем другой подход. Быть может, я смогу ответить на вопрос за вас. Быть может, я смогу сказать вам, кто же вы на самом деле такой.
Бромли с благодарностью кивнул, но в его душе при этом невольно зародился ужас.
— Я изучил ваш случай, — продолжил доктор У.Падок. — По-своему он совершенно уникален, но только в силу своей первости. Не думаю, что этот первый — одновременно и последний. В следующие несколько лет меня ждет наплыв неуверенных мужчин вроде вас, если, конечно, я не ошибаюсь в прогнозах. Шизоидным и параноидным расстройствам личности придется подвинуться в сторону и пропустить новую болезнь. Давайте-ка назовем ее неоидным расстройством личности. Вообще, название — дело десятое, куда важнее — симптомы. Вам же известно, что есть вирус?
Бромли кивнул.
— Отлично. А знаете ли вы, что в последние несколько лет вирус того же гриппа претерпел уйму непредсказуемых мутаций? Мы изобретаем одно лекарство — он вырабатывает к нему иммунитет. Изобретаем другое — он и под него подстраивается. Знаете, к чему это все в итоге привело? Сегодня грипп уже не тот, что раньше. Он теперь совсем новый.
Он думает, я совсем на голову больной, подумал про себя Бромли, но доктора слушать не перестал. У.Падок продолжал говорить, его голос становился все громче и громче.
— Вирус гриппа стал другим, но он по-прежнему цепляется к людям. Отклонение от нормы — сумасшествие, как это принято называть, — меняется с теченьем лет, но сходим с ума все те же мы. Полвека назад самой распространенной формой сумасшествия была вера в дьявольскую одержимость. Три сотни лет назад все еще живы были предрассудки о колдовстве и сглазе. Тот, кто не мог встроить свою личность в социум, создавал новую личность — и становился колдуном или ведьмой, так как колдовство — это Сила, подразумевающая абсолютное знание и абсолютную власть над жизнью и смертью. Распадающаяся личность в поисках самореализации — вам это говорит о чем-нибудь?