— Что я могу сделать? С чего начать?
— Возвращайтесь к наставнику. Извинитесь перед ним. Скажите, что поссорились с девушкой. Что у вас расшалились нервы. Если он посоветует вам отдых или лечение, согласитесь. Но только не на медикаментозный гипноз — вы понимаете, почему.
Я кивнул.
— Затем вернитесь к занятиям. И живите так, как жили до этого. Сомневаюсь, что с этим возникнут проблемы. У вас блестящее личное дело.
Я поднялся.
— А какие-либо более, ну, конкретные действия? В смысле, у вас разве нет каких-нибудь планов на студгородок?
— Подпольное движение или саботаж? — Профессор Готкин покачал головой. — К такому мы еще не готовы. Через несколько лет, быть может… когда наша группа станет сильнее. Пока все, чем мы занимаемся — это вербовка. На этом поприще вы, быть может, тоже пригодитесь. Нам следует продумать системный способ привлечения потенциальных новобранцев.
— Будут ли еще встречи?
— Да, но четкого графика нет. Мы не должны привлекать внимание. Да, и вот еще что: нецелесообразно собираться в группы или открыто общаться вне этих стен. Уведомление о следующей встрече придет к вам с одним из ваших коллег. Поэтому лучше бы вам запомнить их имена.
— Отличная идея. — Я сделал по комнате круг почета, обменявшись со всеми рукопожатием и попросив повторить его или ее имя лично еще разок.
— Не забудете? — спросил Готкин.
— Ну уж нет.
— Тогда ждите весточек.
— Вы тоже. Я еще вернусь.
И где-то спустя неделю я взаправду вернулся. Много чего произошло за это время. Я повидался со стариком Гастингсом и с деканом. И с моим отцом тоже. Он свез меня на два денька — показаться кое-кому. В дом Готкина я вернулся не один, а с офицерами госбезопасности за спиной.
Мы поймали пятнадцать паршивых интеллигентишек прямо там и прямо тогда. И, конечно же, наложили руку на тайные списки этой крысы, Готкинса. Всех подрывников студгородка вычислили и изолировали, и каково же было мое удивление, когда среди них взаправду оказалось несколько по-настоящему крупных шишек.
Мне сказали, таких по всей стране оказалось немало. Вышел нехилый такой скандал — думаю, вы и сами обо всем прочитали в газетах.
Разумеется, это не была целиком и полностью моя идея. Я позаимствовал ее у папы — посоветовался с ним, едва прознав про какую-то коммунистическую шушеру, устроившую подпольную возню. Папа даже снабдил меня портативным диктофоном, который я спрятал в одежде перед первым походом в дом Готкина. Так что как бы они все не отпирались, как бы ни отрицали доказательства — все есть на пленке. Их голоса. Их имена.
Пока против них не выдвинуты конкретные обвинения, но это пока. Папа хорошо ладит с нужными людьми. Говорит, что всего за пару недель Конгресс собирается продавить закон об измене — по этой статье всю шаечку и накроют. Конечно, он будет иметь и обратную силу. Поговаривают даже о какой-то поправке к Конституции Специально-для-Интеллигентишек.
А я вот рад, что все закончилось. Не очень-то и весело изображать из себя психа, пусть даже недолго. Ужасно, на самом деле. И как они только так жили — в одиночестве, со всеми этими иллюзиями и противоречиями?
Ай, ладно: все позади, я вернулся к учебе, Шерри вернулась ко мне, папа купил мне новый «кабрио», и в глазах общества я что-то вроде героя.
Не удивлюсь, если меня признают президентом выпуска-1978.
Перевод: Григорий Шокин
Как жукоглазый стал своим в доску монстром
Robert Bloch. "How Bug-Eyed Was My Monster", 1958
Вечер того дня выдался невероятным. Я сидел в баре — было где-то десять вечера, — и слушал Майка-Быстрохода. Быть может, называя тот вечер невероятным, я где-то перегибаю палку… но просто именно тогда Майк на моих глазах ни много ни мало спас мир — такое, согласитесь, не каждый день случается.
Майк был первоклассным барменом, и не было ничего удивительного в том, что именно на его плечи легла миссия по спасению мира. Вокруг него вечно собирались умники всех сортов — психологи, учителя и, что особенно примечательно, женщины-коммивояжеры. Все они заявлялись в бар с единственной целью — приобщиться к сиянию светлой головы Майка-Быстрохода. Вот и в тот вечер он собрал целую толпу, в которую — вот уж диво! — затесался сам Зигмунд-Изнаночник. Как я потом узнал, в баре Майка он бывал частенько — обсуждал всякие профессиональные деформации.
Бармены — несомненно, лучшие психологи в мире, — утверждал Зигмунд, — К ним потенциальные пациенты валят валом каждый день, а к нам — хорошо если два раза на неделе. Майк, вы для меня — истинное спасение. Могу я заручиться на сегодня вашей помощью?