— Заткнись! — закричал он. — Оставь меня в покое.
Он сидел молча, пока не забрезжил рассвет, и, увидев, как покраснело небо, содрогнулся.
Они все сошли с ума, еда и вода закончились. Исчез Слу. И солнце, опаляя, выжигало в их мозгах безумие, пока мысли не начинали корчиться и извиваться как языки пламени. Сальваторе перестал грести. Он продолжал смотреть на воду позади лодки, пока Трич и Грот работали веслами. Трич наблюдал за ним. Ближе к полудню Сальваторе обернулся.
— Вот, — прошептал он. — Я понял. Знаю, что оно придет. Я вижу это. Там в воде. Оно преследует нас, оно плывет в воде. О, капитан, посмотрите туда.
— Заткнись!
Но Трич посмотрел. Только солнечный свет отражался в волнах позади.
— Смотрите. Оно снова двигается!
Что-то двигалось в отдалении.
— Это акулы, дурак!
— Акулы не бывают красными.
— Заткнись!
Они взялись за весла, но Сальваторе смотрел, как закат кропит кровью волны. Он дрожал, и лицо его было мокрым не только от жары, но и от пота.
— Давайте сегодня не будем спать, — прошептал он. — Может быть, мы помолимся, и все пройдет. Иначе…
— Тише! — Трич отдал приказ с прежней властностью, которая теперь звучала только в его голосе. Люк Трич был глубоко напуган. Когда солнце село, он сразу услышал шепот. Звуки поднимались из черной воды, и он молился, чтобы луна взошла немедленно. Слышать этот шепот в темноте было невыносимо. Он повернулся к корме. Он поговорит с Сальваторе, о чем угодно, только бы заглушить этот нарастающий шепот. Он обернулся — и увидел.
Здоровяк стоял на коленях, перегнувшись через планшир. Его руки были вытянуты, и он смотрел в черную воду, а лицо побелело от ужаса. Из воды поднимались две руки — две длинные красные руки. Они розово фосфоресцировали в темноте. Они светились, как… как обнаженная плоть. Руки вытянулись, словно две змеи, обнимающие друг друга. Трич попытался крикнуть, сделать движение, позвать Грота. Но он застыл, замер, когда руки сомкнулись, обнимая Сальваторе. И великан бесшумно свалился за борт. Всплеск разрушил чары.
— Быстрее! — закричал Трич. Грот ползал за ним на четвереньках, пока они били веслами по темным волнам. Ничто не двигалось.
— Акулы очень изворотливы, — хрипло пробормотал Грот. — Акулы и осьминоги. Но это — вы видели это?
— Я ничего не видел, — солгал Трич. — Сальваторе сошел с ума. Бросился вниз.
— Утопленники движутся, — прохрипел Грот.
Трич овладел собой.
— Греби, — приказал он. — Ради Бога, греби, парень! Мы должны достичь суши до завтрашней ночи.
Они гребли так, словно за ними гналась смерть. В глубине души они боялись именно этого. Они гребли после полуночи, усталые, лихорадочные, сгорая от жажды и голода. Но страх заставлял грести, и страх гнал лодку через чернильно-черные, шепчущие воды. Теперь Трич почти сошел с ума. Там что-то было! Он не мог больше не думать о проклятии — о том, что Инес сказала о невозможности умереть. Но он убил ее, то, что он сделал, убьет любого. Она, должно быть, умерла.
— Что это? — Грот перестал грести.
— Где?
— Там, в воде, видите, лунный свет падает на волну?
— Я не понимаю … — Трич остановился, широко раскрыв глаза от ужаса.
— Нет, понимаете. Вы видите это. Эта голова, она плывет сюда.
Они сидели, пока приближалась покачивающаяся тварь. И с новой силой вокруг них поднялся шепот, как ветер, поднимающийся из океанских глубин, и на этот раз шепот был настолько четким, что они услышали…
— Где ты, Люк Трич? Я пришла за тобой. Ты забрал мои глаза, Люк Трич, и я ничего не вижу. Но ты здесь, и я пришла за тобой.
Грот начал смеяться. Низкий смешок вырвался из его горла и заглушил шепот. Грош поднял голову к луне и расхохотался. Он сидел, содрогаясь от смеха. А Трич наблюдал за ним, потом за покачивающейся головой, кружащей над лодкой. Она покачнулась один раз, второй. На мгновение остановилась, и он увидел темный, похожий на тюленя силуэт, который мог быть или не быть человеком. Силуэт заколебался в воде, и Трич вытащил нож. Затем пловец снова обогнул лодку и остановился у того борта, где смеялся Грот. Две руки поднялись из воды в лунном свете — две красные руки, блестящие и мокрые. И Грот, все еще смеясь, потянулся к ним. Он расхохотался, но тут же захлебнулся, когда руки потащили его вниз. От вида этого зрелища начал смеяться сам Трич. Он сидел в лодке совсем один и смеялся, глядя на луну. Он смеялся, потому что знал, что сошел с ума, — то, что он видел, не могло быть правдой. Он сошел с ума, и все же он сбежит. Люк Трич схватил весло и начал грести с безумной яростью. Солнце стояло высоко, когда он замер.