Это была песня безумия! Пальцы Никколо порхали, рука взмахивала. Он боролся, пытаясь сдержаться. Но звуки усиливались. Крысы суетились и пищали, а потом залаяли гончие ада. Демоны завопили в его мозгу. Он смутно понимал, что зрители ухают и глумятся. Музыка не сводила их с ума.
Это прошло!
Николо закрыл глаза, стиснул зубы, чтобы скрипка не заскрипела. Он хотел думать о чем-нибудь другом, о чем угодно, только не о музыке, которая теперь звенела у него в голове. Видение сатанинского лица Паганини, мертвого лица Элиссы, безумных красных глаз Карло, черной Пещеры дураков, где он должен быть сегодня вечером — все это пронеслось в его мозгу на крыльях ужаса. А потом музыка прорвалась, и Никколо заиграл как сумасшедший. Глаза распахнулись и уставились на скрипку-на грубое дерево, странные струны, жуткий мостик, сверкающий жемчужным блеском.
И тогда голос музыки выкрикнул ему правду. Безумный Карло отправился в Пещеру дураков прошлой ночью, чтобы заключить сделку. Он сказал это, и Никколо поверил, что это значит, будто он свободен. Но о чем была та сделка?
Карло продал душу ради мести. Что за месть? Та самая, что повелела ему сделать эту скрипку! И теперь Никколо смотрел на скрипку, на которой он беспомощно играл, но которая сводила его с ума. Никколо уставился на грубое дерево. Он уже видел такое дерево. Где? Почему это напомнило ему Элиссу? Дерево было в жутких красных пятнах. Почему красные пятна напомнили ему Элиссу? Музыка гремела в ушах Никколо, а он все играл и смотрел. Сверкающий мостик скрипки был жемчужным. Почему этот мостик напоминает ему Элиссу? Мостик ухмыльнулся Никколо, так безумно, как ухмылялась Элисса, когда ее сводила с ума музыка. Звуки скрипки достигли оглушительного крещендо, и Никколо пошатнулся. Его затуманенные глаза смотрели на золотые струны скрипки, поющей его судьбу. В приступе ужасного страха он, казалось, узнал их.
Почему эти струны напоминают ему об Элиссе? И тут он понял. Музыка, которую он играл, довела ее до безумия, до смерти. Каким-то образом эта скрипка удерживала теперь ее душу, он не играл на скрипке, он играл на ее душе, и ее безумие изливалось наружу, сводя его с ума!
Он снова посмотрел вниз, когда в ушах зазвучала пронзительная музыка, и увидел. В руках он держал не скрипку, а мертвое тело женщины — тело Элиссы. Он играл на ее теле, играл на сером призраке ее тела, проводя смычком по длинным золотым прядям, которые узнал в последнем приступе страха, разорвавшем его мозг в клочья. Никколо играл на ее теле, как на скрипке, вбирая безумие в себя, а потом узнал дерево, пятно, мостик и ужасно знакомые струны.
Вот почему душа Элиссы была в скрипке!
Никколо вдруг расхохотался, и музыка заглушила его смех, когда он держал в руках эту ужасную вещь. Никколо упал, лицо его почернело от боли. Занавес опустился, истеричный управляющий подбежал к мертвому телу скрипача.
И тогда сумасшедший Карло выполз из-за кулис и склонился над телом, пронзительно хихикая. Он взял скрипку с груди мертвого Никколо и рассмеялся.
Его пальцы любовно ласкали дерево, вырезанное им из гроба Элиссы, пятно крови, которое он вытянул из тела Элиссы, жемчужные зубы на мостике, которые он вынул изо рта Элиссы. Наконец пальцы Карло коснулись длинных гладких золотых струн, на которых играла музыка безумия, — длинных золотых прядей волос мертвой Элиссы.
Перевод: Кирилл Луковкин
Быть собой
Robert Bloch. "Be Yourself", 1940
Ф. Тэтчер Ван Арчер сидел за пишущей машинкой, все больше и больше ощущая себя Эдди Томпсоном. На самом деле Ф. Тэтчер Ван Арчер и был Эдди Томпсоном, но об этом Ф. Тэтчер Ван Арчер думать не хотел. Потребовались годы, чтобы в великолепном пурпурном халате материализовался Ф. Тэтчер Ван Арчер. Годы трудов над бульварными историями, скользкими сюжетами, рассказами о привидениях, кровавыми боевиками, газетными материалами; годы работы над сценариями, книгами и просто рабского труда за письменным столом.
Каждый раз, когда появлялась публикация под псевдонимом «Ф. Тэтчер Ван Арчер», имя Эдди Томпсона все больше бледнело. Волшебный псевдоним действовал как заклинание, вызывая фигуру, рядом с которой реальность постепенно исчезала. И вот теперь, на самой вершине литературного Эвереста, одетый в свой лучший пурпурный халат, Ф. Тэтчер Ван Арчер сидел в кабинете и снова чувствовал себя Эдди Томпсоном. Это было трудно, и к тому же необычно. К тому времени Эдди Томпсон почти забыл о себе. Десять лет писательства, постоянная работа после окончания колледжа заставили его полностью отождествить себя со своим псевдонимом.