Честно говоря, это казалось мне увлекательным. Я был достаточно впечатлителен, чтобы с удовольствием обращаться к киношной шишке по имени; достаточно жаден, чтобы мечтать о встрече с каким-нибудь одурманенным издателем, способным подарить мою книгу миру; достаточно человечен, чтобы наслаждаться этими фантастическими вечеринками. Вот как это было. Вот каким был я.
Я был там в субботу вечером 30 апреля 1940 года. В тот день я добрался автостопом до дома около пяти. Время близилось к обеду, а у меня появился очень хороший аппетит. Я вошел — по субботам к Мейбл не стучали — и оглядел гостиную. Комната вполне заслуживала такого названия. Погостили в ней изрядно. Никогда еще я не видел комнаты, которая выглядела бы настолько заму соренной. Стены почернели от дыма, на каминной полке красовались фрески с губной помадой, на полу лежало то, что когда-то было восточным ковром, а теперь превратилось в нечто вроде тегеранской пепельной урны. Мебель стояла (покореженная и расшатанная) парадом изуродованных войной стульев — без подлокотников и ножек, кое-что даже без сидений. Диваны превратились в груды выпотрошенной набивки. Стрелки дедушкиных часов на каминной полке были опущены вниз, образуя рот, а циферблат перекрашен в карикатуру на Граучо Маркса. В камине стоял переносной холодильник для тех, кто был слишком слаб, чтобы искать пищу на кухне.
Оглядевшись, я заметил лица нескольких старых друзей. Любой, с кем ты когда-либо выпивал у Мейбл, становился «старым другом». Там был Сирил Брюс, киноактер, кумир утренних шоу, чей пик карьеры почти закончился. Высокий светловолосый мужчина лет сорока; его глаза были опустошены светом прожекторов и солнца в равных долях.
Брюс увлеченно беседовал с Энсенадой Эдди, смуглым маленьким филиппинцем, чьи ноги никогда не сковывала обувь. Энсенада был таинственным бродягой, который все свое время проводил за сочинением бесплатных стихов — он не мог их продать. Брюс и Эдди заметили меня одновременно и подошли. Брюс пожал мне руку, и Эдди предложил бокал, что для него было равнозначно приветствию.
— Добро пожаловать в Либерти-Холл, — усмехнулся Брюс.
— Я бы назвала его «зал распутников», — раздался голос у меня за спиной. Заговорила Лавиния Хирн, статная блондинка, утверждавшая, что она художница, но не предъявлявшая никаких своих работ, кроме густо нарумяненного лица.
— Не обращайте внимания на Лавинию, у нее кружится голова, — сказал Арчи Блейн, агент писателя, появившийся рядом с ней.
Мне нравился Блейн, он обычно спасал меня от внимания шизоидных гостей.
— Наслаждаешься? — спросил он меня.
За меня ответила Лавиния.
— Он всегда получает удовольствие! Но редко наслаждается кем-то еще.
— Ну и толпа, — заметил я Блейну, когда Лавиния, Брюс и Энсенада Эдди удалились. Это была настоящая шайка. В дополнение к тем, кого уже встретил, я узнал нескольких человек, бродивших из гостиной на кухню и обратно. Там были ковбой, плейбой и помощник официанта, композитор, домохозяйка, пожилая женщина-психиатр и бурлескная хористка. Все они (а) шли на кухню выпить, (б) выходили из кухни с напитком или (в) оставались на кухне и пили. Разговор бурлил, как фальшивое шампанское.
— Послушай, Занук, если ты хочешь, чтобы я добавил, в картину генерала Гранта, тебе придется вырезать братьев Ритц…
— …а у этого Жиля де Рэ был обычай доставать маленьких детей…
— …а он, видишь ли, заигрывает со мной, так что я спрашиваю, что ты хочешь за два пива, представление?
— …ладно, я радикалка. Но я беспристрастна — ненавижу всех одинаково…
— …он так наивен в своей утонченности…
— …я смешаю их сразу…
— …иногда любопытно, как же люди возвышаются и падают…
— …хотите знать, когда в этом зоопарке настанет время кормежки?
Последняя фраза задела чувствительную струну в моей груди и ниже, в животе. Я повернулся к Арчи Блейну.
— Когда мы будем есть? — спросил я.
— Когда вернется Мейбл, — ответил он.
Лавиния, войдя, услышала его.
— Когда Мейбл что? — она хихикнула. — Блейн, ты преступник, ты же не хочешь сказать, что наша Мейбл ушла?
Блейн кивнул.
— Но Мейбл никогда не выходит из дому, — простонала Лавиния. — Это конец света.
— Она поехала в Лос-Анджелес за важными гостями, — предположил Блейн. Лавиния выглядела ошеломленной.