Я все еще сижу там, с ногами, завязанными в бойскаутские узлы, пока Футци идет к шкафу, вытаскивает сундук и открывает его. Он берет костюм и шляпу и быстро надевает их. Он такой маленький, что одежда висит на нем, и через несколько секунд он уходит. Растворяется в воздухе. Я вижу, как открывается дверь. Его голос хихикает.
— Спокойной ночи, достопочтенный Фип, — саркастически говорит он. — Мы должны как-нибудь снова поговорить о харакири. Возможно, ты предпочтешь совершить это самостоятельно, когда подумаешь о том, что произойдет с твоим другом Горгонзолой.
Потом дверь закрывается, и я остаюсь связанным. Я хрюкаю, стону и борюсь с собой, но не могу высвободить ноги. Наконец я скатываюсь с кровати на пол. Этого достаточно. Я больно расшибаю голову, но развязываю узел. Шатаясь, я спускаюсь к телефону и смотрю на номер штаба артиллерии. Я звоню, но никто не отвечает. Тогда я решаю позвонить в полицию — пока не вспоминаю, что этот невидимый костюм — военная тайна. Кроме того, будет звучать не очень-то хорошо попросить полицейских преследовать невидимого человека в полночь. Так что остается только одно. Паккард Гэллстоуна еще стоял снаружи. Футци конечно же уехал на другом автомобиле.
Я с трудом сажусь в машину, у меня болят ноги, но мне совсем не трудно разогнать машину до девяноста в час. Когда я думаю о том, как этот невидимый маленький японец крадется и пытается убить Горгонзолу и украсть его планы, я знаю, что нельзя терять времени. Ровно через семь минут я подъезжаю к старому пункту назначения. Заведение темное, но открытое, и я очень быстро поднимаюсь по лестнице на второй этаж. В кабинете горит свет, дверь открыта. Они внутри — и я вижу по открытой двери, что Футци с ними. Невидимый. Я на цыпочках вхожу и заглядываю внутрь. Вокруг стола сидят четыре персонажа, и это точно.
Горгонзола с ними. Перед ним открытый портфель, и он говорит очень быстро. Но я единственный, кто видит, что за ним. Это неподвижно висит в воздухе, но готово к действию. Большой черный револьвер в руках невидимого японца. Я бросаюсь в дверной проем и хватаю револьвер. Криков много, но я держу оружие в руках. Затем раздается настоящий вопль. Естественно, все эти птицы видят только меня, размахивающего ружьем. Они не видят никакого невидимого Футци, и я не могу кричать им, чтобы они искали его. Он может прятаться где угодно в комнате, и никто его не заметит.
Поэтому я просто разворачиваю пистолет, направляю его в идеальное яблочко и стреляю в Футци. И именно так я сохраняю военную тайну.
Левша Фип перестал размахивать сельдереем и сунул его в рот.
— Теперь я понимаю, почему ты расстроился, когда я сказал, что не вижу тебя, — сказал я. — Должно быть, у тебя был большой опыт по этой части.
— Конечно. Но теперь все в порядке. Горгонзола дал артиллерийскому отделу свою новую химическую формулу невидимости, его жена дала Гэллстоуну свободу, а я дал этому маленькому японскому шпиону свинцовую пилюлю.
Я закашлялся.
— Насчет того случая с японцем, — сказал я. — Меня беспокоит только один вопрос.
— Да?
— Ну, ты сказал, что на нем был невидимый костюм, и никто его не видел. И все же тебе сразу удалось застрелить его. Как?
Фип покраснел.
— Не люблю говорить точно, — признался он. — Но упомяну, что у меня возникли подозрения в ту ночь, когда Футци околачивался поблизости, желая заполучить костюм. Я решаю придумать, как сделать костюм менее незаметным, на случай, если его будет носить кто-то другой. Так я и сделал, и в результате, когда Футци надел его, он дает мне цель, которую сам не заметил, ведь он торопится надеть его.
— Какую цель? — настаивал я.
— Отказываюсь говорить, — ухмыльнулся Фип. — Все, что я могу сказать, это то, что перед тем, как запереть невидимый костюм на ночь, я взял ножницы и вырезаю большую дыру в седалище невидимых штанов.
Перевод: Кирилл Луковкин
Сын ведьмы
Robert Bloch. "Son of a Witch", 1942
Когда Левша Фип подошел к моему столику в заведении Джека, я вскочил на ноги, задыхаясь от несварения.
— Позволь мне смахнуть это с тебя, — сказал я. — Нервы этих неосторожных официантов заставляют их проливать подносы, полные китайского рагу на костюм.
Брови Фипа поднялись и закружились над его худым, угрюмым лицом. Его рука жестом пригласил меня обратно на мое место.