Еще один звонок. Шелдон постучал.
— Войдите.
В прозвучавшем глубоком голосе сквозило что-то странное. И тут Шелдон понял, что именно. Голос был спокоен — а сегодня Шелдон не слышал спокойных голосов.
Он открыл дверь и вошел в большую гостиную. В дальнем конце зала, лицом к широким окнам, стояла высокая фигура.
— Мистер Крейн?
— Это я.
— Я Ричард Шелдон, репортер.
— Честь для меня.
Высокая фигура медленно повернулась. Шелдон посмотрел в глубокие карие глаза Эндрю Крейна, сидящие под широким лбом.
Атлетическое тело и коротко подстриженные седые волосы физика казались странно неуместными. Но это был день несообразностей, и Шелдон усмехнулся.
— Полагаю, вы знаете, почему я здесь.
Крейн улыбнулся в ответ.
— Нужно заявление, я полагаю?
— Вот именно.
— Садитесь, выкурите сигарету. Вон из той коробки. — Крейн встал в центре комнаты. — Я уже несколько часов стою у окна и наблюдаю за тем, что там происходит.
— Я полагаю, вы знаете о электростанциях, поездах и всем остальном, — рискнул вставить Шелдон.
— Я догадался об этом из того, что видел.
— Значит, у вас есть теория насчет происходящего?
Крейн улыбнулся.
— Согласно распространенному мнению, у всех ученых для всего должны быть теории. Боюсь, мне придется разочаровать вас, мистер Шелдон. У меня нет никакой теории насчет всего этого.
— Но вы, должно быть, что-то поняли, если наблюдали…
— О, это не совсем научный интерес, скорее любопытство.
Поэтому спекуляции с моей стороны были самыми ненаучными.
— Неважно. Я хотел бы знать, о чем вы думали, когда смотрели в окно.
— Вы не осмелитесь напечатать эти мысли.
— Продолжайте, мне интересно.
Улыбка исчезла с лица Крейна, когда он сел. Его глаза решительно остановились на ковре.
— Я стоял несколько часов и наблюдал. За движением машин.
Движение — вот мое первое впечатление от всего этого. Все движется. Каждое механическое устройство ускоряет свою скорость, свою силу. Заметили ли вы, что практически все отклонения от нормы характеризуются тем, что машины больше не останавливаются? Вы не можете ничего выключить. Всеми машинами как будто овладела какая-то огромная новая форма энергии, сверх присущей ей силы. Можно даже назвать это чем-то вроде жизни.
Шелдон кивнул. Крейн продолжал монотонно рассуждать.
— У меня нет никакой теории. Возможно, это пятна на солнце. Или магнетизм. Возможно, большая трансмутация электрической энергии. Какая разница как вы это называете? Это случилось, вот и все. На наши машины воздействует какая-то новая сила, которая взяла под контроль механизированные и искусственные структуры неорганической материи, созданные для служения человечеству. Я буду откровенен. У машин есть жизнь. Может это абсурд, а может и нет. Машины ожили. Как это объяснить? Например, является ли жизнь электрической энергией? А душа? Мы только знаем, что какая-то искра оживляет механизмы, которые мы называем своими телами, и превращает их в живые существа. Может ли быть, что подобная искра теперь оживила наши механические устройства?
— Звучит довольно дико, — пробормотал Шелдон.
— А разве нет? И разве это не дикость творится там, на улице, ведь вы видите, что это действительно происходит? Потому что машины теперь движутся автономно — любые машины, электрические, моторные и механические. Они двигаются самостоятельно. Это жизнь!
Крейн снова поднялся.
— Я же сказал, что у меня нет никакой теории. Все, что у меня сейчас есть — это страх.
— В смысле?
Крейн проигнорировал вопрос. Он словно говорил сам с собой.
— Сначала мы создали машины, чтобы передвигаться. Затем мы сделали машины, делающие машины. Мы создали целый мир машин. Машины, которые двигаются, машины, которые говорят, машины, которые производят, машины, которые разрушают. Машины, которые ходят, бегают, летают, ползают, копают и дерутся. Машины, которые добавляют и печатают, слышат и чувствуют.
— Нас, людей, два миллиарда. А как насчет популяции машин?
Вот что меня беспокоит. Насколько они превосходят нас числом?
— К чему вы клоните?
— Это может быть эволюция, — продолжал Крейн. — Эволюция заключается в быстрой мутации, а не медленной прогрессии.