На девятый день сеансы закончились, и Вейн, отступив, смотрел на Мари, его Мари, почти как живую.
Он сделал то, что нужно.
В следующие два дня Вейн закончил фон. И только тогда он, дав себе отдых, проспал целые сутки.
Мари, увидев законченный портрет, расплакалась от счастья.
Вейн не мог смотреть ей в глаза. Он отвернулся, его жгло раскаяние. Но ничего не поделаешь.
За эту неделю Вейн ни разу не вспомнил о Наде. Теперь же он хотел видеть ее.
— Дорогая, ты очень устала, — обратился он к жене, протягивая ей пачку денег. — Не могу выразить словами, как я тебе благодарен за все то, что ты сделала для меня. Я хочу, чтобы ты поехала в город и купила все, что пожелаешь, — шляпки, платья, что хочешь.
— Но Эктор…
— Поезжай. Пожалуйста, я тебя очень прошу.
Вейн отвернулся. Он не мог выносить ее вида, видеть, как сияют любовью ее глаза.
Мари оделась, вышла из квартиры. Вейн позвонил Наде.
Ее голос в телефонной трубке звучал сварливо.
— Куда ты пропал? Я ждала больше недели, а ты ни разу не позвонил. Я знаю, ты сейчас начнешь оправдываться, но я не хочу тебя слушать.
— Приходи и увидишь мое оправдание, — сказал Вейн.
Через час Надя приехала. Вейн с торжествующим видом провел ее в квартиру.
— Я был занят, — сказал он. — Но не скажу тебе чем. Лучше ты увидишь это собственными глазами.
Он подвел ее к портрету, стоящему на мольберте у окна, и сорвал драпировку. Надя молча смотрела.
— Что ты об этом думаешь? По-моему, это самое лучшее, что я создал. Посмотри, сколько здесь жизни.
Надя повернулась к нему. На ее лице была написана такая ненависть, какой Вейн никогда в своей жизни не видел.
— Так вот в чем дело. — Задыхалась от гнева Надя. — Ты написал ее портрет. Мой портрет у тебя никогда не получался, тогда ты решил нарисовать ее. Ты это сделал потому, что любишь ее, всегда ее любил.
— Надя, я…
Она ушла. Дверь захлопнулась, и оправдания Вейна повисли в воздухе.
Вейн смотрел на портрет. Надя сказала, что он любил жену. Но ведь он не любил ее. А Надя ушла, убежденная в обратном, и он остался один. Его план провалился.
Поэтому Вейн поступил так, как привык поступать, когда у него что-то не получалось: ушел из дома и напился.
Вернулся он поздно.
Мари встретила его на лестнице. В воздухе стоял какой-то странный запах, Мари изменилась в лице. Вейн видел ее заплаканные глаза.
— Эта женщина… — начала сквозь слезы Мари. — Привратник сказал, что она пришла сюда сразу после того, как ты ушел. Он впустил ее: она сказала, что вы договорились. И подожгла… О, Эктор!
Вейн бросился в свою мастерскую, увидел закопченные стены, обугленную мебель. Увидел черную кучу золы там, где он держал свои бесценные картины.
Портрет Мари пропал. Пропало и все остальное, все картины, которые он держал в студии: Сгорели дотла. Его последняя картина пропала, а вместе с ней и его последняя надежда.
С горечью вспомнил Эктор подобный случай, о котором читал в книге. «Бремя цепей человеческих» — так, кажется, она называлась.
Он сам осужден на бремя цепей, но вовсе не человеческих.
Завтра наступит тринадцатый день. Старик нашептывал:
— Принесите мне портрет.
Ну, так он его не получит. Нечего было нести. На четырнадцатый день он явится в лавку, и старик скажет:
— Где портрет?.. Минуточку!
Мысль, пришедшая в голову Вейна, была дьявольской. Да, ее можно было назвать именно так — потому что ее внушил дьявол.
Он обернулся к Мари.
— Достань мне новый холст.
Сейчас? Но твоя работа… пропала! — возразила она.
— Вот именно, — прошептал Вейн. — Именно поэтому, я хочу начать ее снова и немедленно. Принеси мне холст — я буду писать.
— Но что за срочность? Вейн пожал плечами и отвел глаза.
— Сейчас я не могу сказать тебе, — отрезал он.
— А кто будет позировать? Где ты возьмешь модель?
Вейн постучал по лбу.
— Вот отсюда, — пробормотал он. — Моя модель находится здесь.
Теперь надо торопиться. У меня в запасе всего двадцать четыре часа. Двадцать четыре часа для того, чтобы создать шедевр.
Двадцать четыре часа на то, чтобы создать шедевр…
Вейн работал в студии совершенно один; работал, пока ночь не перешла в рассвет, рассвет не заиграл дневным светом; дневной свет не потух в сумерках, а сумерки не поглотила тьма следующей ночи.