Вейн обнял Мари и смотрел, как дергается рот древнего старика.
— Да, хорошую службу, — повторил Вейн. — Я не только перехитрил вас и получил славу и власть — вы помогли мне вновь соединиться с моей женой. Наконец я понял, что такое настоящие ценности. По иронии судьбы, вы стали причиной моего духовного возрождения. Вас это не коробит?
Вейн довольно хмыкнул.
— Ну, чего вы ждете? Вот ваш портрет. Берите его.
Мерзкая физиономия, смотрящая с холста, вполне гармонировала с ее живым отражением.
Старик ухватился, было, за мольберт, но вновь повернулся к художнику.
— Между прочим, — сказал он, — одна маленькая деталь. Чтобы придать нашей сделке законный вид, я хотел бы получить обратно маленькую голубую расписку, которую я вам выдал.
— Хорошо. И тогда с вами будет покончено.
Вейн вошел в спальню.
— Мари, — позвал он. — Куда ты повесила мой плащ? Там в кармане была квитанция…
Мари подошла к двери.
— У меня для тебя сюрприз, — сказала она. — Пока ты спал, я пошла и купила тебе кое-что.
Мари раскрыла пакет, который принесла с собой.
— Новый плащ, — улыбнулась она. — Твой старый пришел в негодность, и я подумала, что ты заслуживаешь…
— Мари! Что ты сделала с моим старым плащом?
— Я… я сожгла его…
— Сожгла?
У входа появился старик.
— Да, — зашептал он. — Как я уже говорил, женщины часто становятся моими союзницами. Вашего плаща нет. Расписки тоже нет. Только при наличии расписки вы могли бы откупиться от меня.
— Но…
Стало очень тихо. Старик проскользнул в комнату. Он оттолкнул Мари и закрыл дверь.
— Ты уже сыграла свою роль, — прохрипел он. — Ты сожгла ее. А теперь…
Вейн отступил к стене. Старик приближался к нему, его когти судорожно сжимались. Глаза горели. Вейн хотел закричать, когда когти потянулись к нему, но в нем не осталось сил для крика.
Теперь он знал, что гореть в огне было суждено не только старому плащу.
Перевод: Наталья Демченко
Мой брат — нетопырь
Robert Bloch. "The Bat Is My Brother", 1944
Это началось в сумерках. В сумерках, которые я не мог видеть.
Мои глаза открылись в темноту, и в первое мгновение я был уверен, что продолжаю спать и видеть сон. Потом я скользнул рукой вниз и ощутил дешевую обивку гроба, развеяв последние сомнения в реальности происходящего кошмара.
Я хотел закричать, но кто услышит крики через шесть футов могильной земли?
Лучше было поберечь дыхание и разум. Я опустился назад, и вокруг меня сомкнулась тьма. Тьма и холод, промозглая темнота смерти.
Я не мог вспомнить, как очутился здесь, и какая ужасающая ошибка привела к моему преждевременному погребению. Все, что мне было известно, это то, что я жив, но если мне не удастся выбраться, то окружающая обстановка как нельзя лучше будет соответствовать моему состоянию.
Затем началось то, что я не отваживаюсь припомнить в подробностях. Щепки дерева, комья рыхлой земли, паническое удушье, сопровождавшее меня весь путь к нормальности лежащего на поверхности мира.
Достаточно того, что, в конце концов, я выбрался. И мне оставалось только благодарить свою бедность, которая и стала главной причиной моего спасения. Бедность, из-за которой меня положили в непрочный, незапертый гроб внутрь дешевой неглубокой могилы.
Облепленный влажной глиной, обливающийся холодным потом, преодолевая крайнее отвращение, я выполз из распахнутых челюстей смерти.
Между надгробий крался сумрак, а откуда-то слева злобный взгляд луны озирал мрачные легионы, ведомые к своим завоеваниям во славу Ночи.
Луна смотрела на меня, а ветер нашептывал обо мне украдкой задумчивым деревьям, и они клонились передать эту весть всем тем, кто спал под сенью их теней.
Взгляд луны лишил меня покоя, и мне хотелось скорее покинуть эти места, до того, как деревья откроют мой секрет бесчисленным и безымянным мертвым.
Но вопреки желанию, прошло несколько минут, прежде чем я сумел встать прямо и унять дрожь.
Я глубоко вдохнул запахи тумана и легкого разложения.
Потом развернулся и двинулся вдоль по тропе.
Именно в тот момент я и заметил силуэт.
Он скользил как тень среди еще более глубоких теней под сенью проклятых деревьев, и когда лунный свет упал на его лицо, мое сердце зашлось в ликовании.
Я кинулся в сторону замершего силуэта, задыхаясь от слов, которые спорили друг с другом за право прозвучать первыми.