- Что скажешь, Гельм? - Обратился ко мне Колберт с какой-то садистской, совершенно надменной ухмылкой. – Ты его хорошо знал, этого Руиса. Сколько он у тебя работал?
- Это просто ни в какие ворота! – выпалил я.
- Да, - кивнул мистер Орсон, полицейский в отставке и мой постоянный посетитель, - Как пить дать решили прокатиться на легенде о поехавшем мексикашке. Наверняка все улики косвенные и они просто отвлекают внимание от расследования.
- Пудрят мозги! – Со знанием дела добавил его пожилой приятель и подпевала, мистер Руж. – Только вот как пить дать, так все и оставят. Зачем лишний раз лезть в бутылку с новыми подозреваемыми. Этого теперь присяжные точно осудят. Они же его на всю страну прославили! А вот паренька жалко, хороший был. Повезло хоть что у нас мараторий на смертную казнь.
— Это если их будут судить в Орегоне, Руж. — резонно заметил Орсон.
- Что вы там бубните себе под нос! Тоже мне, Малдер и Скалли! – возмутился Колберт. – Что, вы думаете все просто так делается? Да он это и есть, сто процентов! Вы его рожу видели, Альварес – вылитый маньячилла. Он же пил по-черному. Пока жена не сбежала… Вот! Тоже к стати вопрос — сбежала ли!? Да с такой рожей, как у него только что на кухне и запираться, да яичницу жарить. Удивительно что у этого ублюдка вообще дети есть. Много вы понимаете вообще!
— А Лили говорила, что он и к ней приставал. — Отозвалась из дальнего угла Селестина. Женщина за сорок, владелица магазина для животных. Она была моей частой гостьей, говорила что у меня лучший в городе кофе и все зазывала к себе, обещая что найдет мне пушистого компаньона, который заставит меня чаще улыбаться и не засиживаться в своем кафе допоздна. — Он и мне хамил. Неприятный тип этот Руис Альварес, шовинист и женоненавистник, даже покруче тебя, Колби! Так что я конечно удивлена, но как по мне — так все один к одному. Сколько они там сказали? Шестьсот пятьдесят шесть? Дикость… и впрямь антихристом себя возомнил. Как часто он брал отгулы Гельм? По мне так в последние месяцы только ты один тут и кашеваришь. Эти твои работнички веревки из тебя вьют, честное слово.
В этот вечер я закрыл «Чашку кофе» раньше обычного и не отправился к соседу-пекарю на пиво, хотя он звал посмотреть документальный фильм, который каким-то чудом уже успели снять про Зверя из Вудберна.
Я шел домой и размышлял о том, как же так получилось, что убийцей, главным злодеем оказался Альварес. Я думал об этом и позже, когда умывался, натягивал пижаму и всю ночь напролет, пытаясь уснуть, хотя сна не было ни в одном глазу.
Пролежав в постели просто пялясь в потолок, я встал по будильнику, умылся, позавтракал, но не стал в этот раз читать утреннюю газету. Ведь с нее на меня смотрели Альварес и его сын! При том фотографии, словно специально, были подобраны именно так, чтобы раскрыть их звериную натуру, хотя в жизни, в общении, они в общем-то были обычными и даже приветливыми людьми! По крайней мере работали честно и усердно.
Затем я переоделся в рабочую одежду и отправился в сад, нужно было пересадить розовый куст и опрыскать жасмин от вредителей.
Я все думал и сопоставлял.
Ведь меня даже не вызвали для дачи показаний! Мне не велели явиться на какое-нибудь слушание и даже не зашли в мое кафе, хотя я был его работодателем все эти гребаные пять лет, что я проторчал в этом сраном городишке!
Как? Как все это могло пройти мимо меня?
Как я, спланировавший все это до мелочей, мог в результате остаться не удел? Совсем?!
Ведь это было делом всей моей жизни… они должны были прилагать усилия, мучиться вычисляя меня, а я бы уходил у них из-под носа, потому что ловко заметал следы. Потому что и не было никаких следов — я предусмотрел все! Неужели сам себя перехитрил… Я мечтал о том, что мое дело поручат лучшему… ах, если бы мне достался достойный противник, я был бы по-настоящему счастлив. Я бы ликовал, если бы кому-то удалось вникнуть во всю грандиозность созданной мной конструкции, распутать это переплетение узелок за узелком!
Их должно было быть 666, по числу растений в моем саду.
Нет, я не религиозен и во мне нет страсти к красивым числам. Просто это число много значит для них, для моих зрителей.
Я художник и мой инструмент – это творческий процесс, а холст – это весь мир. Они должны были восхищаться мной, изучать мои методы, знать меня в лицо, канонизировать меня. Я — обреченный самой судьбой стать пустым местом, забитым сиротой, кое-как заработавшим на приличную жизнь лишь к склону лет.