Крес задумчиво провел пером по щеке, глядя на пергамент. Девственно чистый лист нуждался хоть в строчке, но мысли, витавшие в его голове, отказывались складываться в дельные предложения.
“В начале было слово, и слово это было… нет. Не то.
О! В начале было яйцо! И… в этом яйце зародился… да нет. Глупость какая-то… всем же известно, что в начале была курица…”
Мыслей на самом деле было много, но они то приходили, то сбегали от Креса, не позволяя себя додумать и довести хоть до сколько-то удобоваримой формы. Должно быть, тому способствовала изрядная доля нектара амброзии, который он пил почти всю ночь. И благополучно пил бы до самого утра! Ведь в компании Апсу и Имира запросто можно было уйти в загул аж до самого конца времен. Но все умудрился испортить Атум, так некстати поднявший тост за успешную сдачу итоговых работ.
У Креса чуть амброзия носом не пошла! Оказалось, что сдавать сочинение на тему сотворения мира нужно было уже сегодня, а у него в пергаменте даже химера не валялась! Особенно паршиво стало от того, что и Апсу, и Имир тоже были готовы к сдаче. Они собственно по этому поводу и затеяли минувшую попойку. То есть… наверняка они половину списали у кого-то, у того же Паньгу или Ахура-Мазды, но как факт! Могли бы хоть словом обмолвиться, напомнить другу о неизбежном. Ну, хоть как-то намекнуть…
И вот теперь Крес, вместо того, чтобы упиться до отключки и сладко посапывать в кровати, как это делал Атум, оглашая их общую комнату в общежитии звериными рыками, сидел уткнувшись в пустой пергамент и измывался над собой, в попытке выдавить хоть строчку до неизбежного рассвета…
Взгляд Креса задержался на сумке Атума, небрежно сброшенной у кровати. Сонным сознанием он даже не сразу понял почему, но потом рука его сама потянулась к краю туго свернутого пергамента, так соблазнительно торчавшего из нее.
— А-ха!
Крес воровато оглянулся на соседа по комнате, но тот по прежнему заунывно храпел… а может и пел что-то на мертвом языке преисподней. Во всяком случае, по звукам и мотиву было на то очень похоже.
Непослушными, дрожащими пальцами, он развернул работу Атума и начал быстро читать.
“Великий и всемогущий Атум, да славится в веках его прекраснейшее имя, возник из бурных вод первичного океана, имя которому было Нун. Как холм, как первая из первых гор, Атум вырос из него посреди пустоты и бесконечного горизонта. Долго печалился Атум, мучимый одиночеством, пустотой и бездельем, а после решил поглотить свое семя и посмотреть что из того получится…”
— Эээ… что?
Крес на всякий случай перечитал еще раз последнее предложение и озадаченно уставился на Атума.
— Ладно, допустим…
Сказал Крес сам себе и продолжил чтение.
“Преисполнившись благости от своего деяния, Атум изрыгнул на свет второй холм, который он назвал Бен-Бен. А после сел на него и предался думам о сотворении мира. И хоть вокруг него стало меньше пустоты, он был все еще одинок, и то печалило его. Потому Атум вновь поглотил свое семя, а затем изрыгнул в мир своих первых детей, бога воздуха Шу и богиню влаги Тефнут…”
— Ах, ты ж больной ублюдок…
Ни то с отвращением, ни то с восхищением прошептал Крес, отложив пергамент. На фоне идеи сотворения мира за авторством Атума, его идея о яйце уже не выглядела так убого и претенциозно.
Словно услышав мысли Креса, и решив поспорить с ними, Атум, особо громко всхрапнув, перевалился на другой бок, оказавшись теперь с ним лицом к лицу. Но все же не проснулся. И Кресу бы следовало на том вернуть его пергамент на место… но соблазн узнать насколько далеко, скажем так, на дно, могла уйти фантазия соседа, заставил Креса читать дальше.
“И мир вокруг великого и прекрасного Атума ожил. Появились в нем и люди, когда пролил он слезы, потеряв ненадолго возлюбленных первых детей своих — Шу и Тефнут. А потом и еще больше людей, когда вновь пролил он их, но уже от радости! А потом Шу и Тефнут зачали и родили новых богов, Геб и Нут, а те в свою очередь произвели на свет Осириса и Исиду, Сета и Нефтиду. А после Сет убил Осириса, сделав его первым богом, который воскрес в загробной жизни, но все это уже была совсем другая история. Конец.”
Свернув пергамент, Крес еще с минуту бесцельно пялился в пустоту, пытаясь переварить только что прочитанное, а потом вернул его на место и брезгливо отряхнул руки. Неплохо бы было их еще и помыть спиртом, а потом опалить огнем, ведь мало ли… образ Атума, пожирающего собственное семя для сотворения мира, все никак не выходил у Креса из головы. Ведь… что могло вдохновить соседа на такую дикую идею?
Крес встряхнул головой, отгоняя навязчивый образ, и вновь развернув перед собой пергамент, взялся за перо.
— Если уж Атум с этим справился, то и я сделаю не хуже. В конце концов, какое сотворение мира может быть хуже, чем у Атума?
Подумал он вслух и начал писать:
“В темном-темном пространстве, среди абсолютного ничего, произошел взрыв… Большой взрыв! И породил он вселенную, которая с тех пор стала расширяться и охлаждаться...”