В ночь пожара, насколько я помню, не происходило ничего необычного. Стояла промозглая поздняя осень, особенно у лагуны, где беспрепятственно гуляли ветра, и в камине развели огонь. Воздух был густым от дыма, и у меня щипало глаза. Невин Хьюни, который тогда был еще так молод, что на лице его не было бороды, а лишь желтый пушок, словно у одуванчика, хвастался тем, что закончил свою первую пьесу — вещь, как мы подозревали, сомнительного мастерства и еще более сомнительной добродетели, повествующую о любовнице знаменитого тригонарха. К нашему удивлению, год спустя эта пьеса, «Призрак Девониса», была поставлена в театре «Небесный свод» и стала весьма популярной, а Хьюни получил свое первое место в труппе герцога Рорика.
В другом углу троица незнакомцев, которые, несмотря на тепло в комнате, не сняли плащей с капюшонами, пили умеренно и большую часть вечера тихо беседовали между собой. В последующие дни я слышал толки, будто это были гвардейцы лорда-коменданта, но какая нужда привела их в таверну, я не знаю, да и в историю эту не верю. Ближе к цитадели есть места, где гвардейцы могут выпить, и в более пристойной обстановке, нежели «Квиллер Минт». Я даже слышал утверждения, будто одним из этих людей в капюшонах был переодетый юный принц — говорят, он любил сидеть с простыми мужчинами и женщинами, чтобы узнать что-то об их жизни, — но я подозреваю, что это ложь. Люди склонны видеть руку принцев и иерархов в любом судьбоносном событии, но в этом мире столько судьбоносных событий, что принцам и иерархам пришлось бы вовсе отказаться от сна, чтобы приложить руку к каждому из них.
В тот вечер в главном зале было еще несколько постоянных посетителей, в том числе поэт и случайный мошенник по имени Том Регин (хотя большинство знавших его сказали бы, что поэзия была делом случайным, а мошенничество — его полным призванием) и джеллонка по имени Дорас, о чьих добродетелях самое лестное, что можно сказать, — это то, что она не слишком торговалась о цене. Дорас, которая время от времени водила компанию с пузатым и громогласным Регином, когда тот был трезв, в этот вечер привела с собой незнакомца — темноволосого, бледного мужчину, которого представила как Джона Соммерля или Саммерли (я видел, как это имя пишут на разный манер), сказав, что он моряк. Сам Соммерль говорил мало.
Как я уже сказал, я мало что помню о той ночи странного или предосудительного. В какой-то момент Том Регин — которому, как мне показалось, не понравилось, что Дорас проводит время с другим мужчиной, хотя прямо он этого не сказал, — продекламировал стишок о человеке, который ложится в постель с эльфийской принцессой, а утром просыпается и обнаруживает, что сумеречное племя его околдовал, а его спутница — свинья. Соммерль почему-то оскорбился этим глупым стишком и пригрозил Регину кинжалом, хотя самого ножа так и не достал. Вмешался хозяин таверны Арвальд, и только слезные мольбы Дорас удержали его от того, чтобы сию же минуту не вышвырнуть Джона Соммерля из «Минта».
Трое в капюшонах, насколько я мог видеть, не проявили к этой ссоре никакого интереса.
Позже вечером, пока я был занят работой помощника и не видел, что произошло, Соммерль и женщина Дорас почему-то повздорили, и Соммерль покинул «Квиллер Минт». Он не вернулся, по крайней мере пока таверна была открыта.
Когда в храме Тригона прозвонил колокол и настал час закрытия, джеллонка и Том Регин, казалось, примирились. Она ласкала его лицо и любовно теребила его бороду, пока он читал ей какой-то вирш, на этот раз историю о женщинах, отдающих свои сердца эльфийским принцам. Поскольку он, похоже, сравнивал себя с таким бессмертным и магическим любовником, я подумал, что он несколько переоценивает себя — Регин был не самым представительным из мужчин. В любом случае, это был последний раз, когда я его видел. Арвальд велел присутствующим допить свои кружки. Он еще не запер двери, и несколько посетителей все еще оставались в таверне, когда он отправил меня спать. Это было первое, что показалось мне странным в тот вечер, поскольку обычно Арвальд держал меня за работой до тех пор, пока каждая кружка не была вымыта, а каждая скамья и стол не протерты.
Я проснулся посреди ночи от женского крика. Мои ноздри мгновенно наполнились едким запахом дыма. Спотыкаясь о других обитателей нашей общей комнаты, которые просыпались медленнее меня, я добрался до лестницы и начал спускаться. Между первым и вторым этажом я почти налетел на темную фигуру. Это была женщина Дорас, с растрепанными волосами и в сбившейся одежде; она выглядела так, словно ее только что вытащили из постели, хотя вопрос, спала ли она при этом, оставался открытым.