В тот день у меня было ещё шесть вскрытий, на следующий — семь. В потоке огнестрельных ранений, травм после автомобильных аварий и сердечных приступов ничто не напомнило мне об одном утонувшем мальчике. Я вновь вспомнил о Мэттью Стаббсе лишь два дня спустя, когда его родители пришли пригласить меня на похороны.
Это не такая редкость, как можно подумать. Некоторые семьи предпочитают делать вид, будто ни меня, ни моего ведомства вообще не существует, — и уж тем более не задумываться о том, чем мы здесь занимаемся. Но другие понимают, что их близких связывали со мной последние, очень личные отношения, и хотят, чтобы я прошёл рядом с ними ещё один шаг. Почти всегда мне удаётся изящно отказаться. Так поступил бы я и на этот раз, если бы Леонетта Стаббс попросту не пошла напролом. Во-первых, обычно мне звонят, а не являются без предупреждения. Услышав, что мистер и миссис Стаббс ждут у стойки в приёмной морга, я в худшем случае ожидал судебного иска, в лучшем — истерики. Прежде чем выйти к ним и узнать, чего они хотят, я убедился, что на моём лабораторном халате нет крови, но уберечь их от унылого вида и пропитанного антисептиком запаха разложения, царивших здесь, не мог. Я стараюсь не приглашать сюда родственников умерших, если этого можно избежать. Для меня это место отчасти работа, отчасти дом; для многих — материал, из которого сотканы кошмары.
Генри Стаббс был высоким мужчиной с честным, открытым лицом и растерянным выражением тёмных глаз. Несмотря на ирландскую фамилию, его оливковая кожа и густая копна чёрных волос заставили меня предположить, что его мать или бабушка была сицилийкой. Он пожал мне руку и разговаривал со мной вежливо, но я сразу понял: большую часть своего горя он загнал внутрь, а движущей силой здесь была его жена. Даже в трауре Леонетта Стаббс представляла собой поразительное зрелище. Ей едва ли было намного больше тридцати пяти, однако чёрное платье с рубашечным лифом, маленькая шляпка-таблетка и тёмно-красная помада казались вещами из гардероба пожилой дамы. В последние годы Байуотер и Нижний Девятый округ начали заполнять хипстеры, которые с нарочитой продуманностью одеваются примерно так же, но Леонетта, в отличие от них, не напоминала ребёнка, играющего в переодевания. Что-то в её облике подсказывало мне: она просто не знает иного способа выглядеть иначе. Я представил шкаф, полный строгих платьев и старомодных шляпок, возможно даже доставшихся ей от матери.
— Доктор Брайт, — произнесла она и сжала мою руку обеими ладонями.
Пока я не опустил взгляд и не увидел перчатки собственными глазами, я никак не мог осознать, что они на ней — белые хлопчатобумажные, совершенно не сочетавшиеся с остальным нарядом. Если не считать карнавальных страниц в газетах, я вообще не был уверен, что когда-либо видел женщину в перчатках.
— Я как на иголках ждала возможности поговорить с вами, — сказала она.
Хотя Стаббсы жили неподалёку от Элизиан-Филдс, в небогатом районе нижнего среднего класса, голос Леонетты был густо окрашен аптаунским выговором. И всё же на самой поверхности её речи скользило нечто, сразу выдававшее: выросла она вовсе не в Аптауне, а этот голос выработала долгими и упорными стараниями.
— Спасибо, что нашли время поговорить с нами, — сказал её муж.
У него был обычный грубоватый новоорлеанский говор — тот самый yat, — и этим почти исчерпывалось всё, что он мне сказал.
— Разумеется, — ответил я. — Мне очень жаль вашего сына. Я могу чем-нибудь вам помочь?
— Не могли бы мы поговорить у вас в кабинете? — спросила Леонетта.
Я представил свой стол, заваленный протоколами вскрытий, доски, увешанные глянцевыми фотографиями с мест преступлений, полки, забитые моделями внутренних органов и всякой всячиной в банках.
— В моём кабинете, боюсь, совершенно негде сесть. Если вы присядете вот здесь, возможно, я смогу вам помочь.
Мы устроились на жёстких пластиковых стульях, которыми обставлены все официальные приёмные, словно подобные места обязаны доставлять человеку как можно меньше удобств. Я смотрел на Леонетту, обеспокоенный целью её визита, но к этому времени, признаться, уже и сам заинтригованный.
— Вы, должно быть, считаете меня ужасной матерью, — сказала она.
Я ожидал не этого, хотя слышать подобное мне уже доводилось.
— Вовсе нет. Люди и правда не понимают, как быстро ребёнок может попасть в беду, но некоторых несчастных случаев просто невозможно избежать.