— Вздор, — сказала она. — Вздор, чепуха и херня.
Ругательство из её уст застало меня врасплох, но не сильнее, чем два предыдущих слова. Как прежде мне никогда не доводилось встречать женщин в белых перчатках, так и слова «вздор» я до сих пор ни от кого не слышал.
— Конечно, я должна была лучше за ним следить. Он был моим единственным ребёнком, знаете ли. Я оставила его одного во дворе лишь потому, что пыталась приготовить этот проклятый красный соус, а я к такому не привыкла. Видите ли, я не готовлю. Мать Генри считает, что мне следует чаще готовить. Собственно, она и дала мне рецепт.
Я невольно покосился на Генри. Вид у него стал ещё несчастнее.
— Я не знала, выкипит он, пригорит или ещё что-нибудь с ним случится. Я всего лишь пыталась доказать, что тоже способна сделать то, что для остальных в этой семье само собой разумеется. Если верить его матери, все они замечательно готовят. Только не я, конечно, не глупенькая Леонетта с её манерами и претензиями. Я даже не смогла приготовить соус для спагетти и при этом не дать ребёнку утонуть, правда, Генри?
Генри Стаббс поднялся с неудобного стула.
— Я подожду в машине, — сказал он и, бросив на меня и жену полный отчаянья взгляд, скрылся за выходной дверью.
— Они не из хорошего общества, — сказала она с видом человека, сообщающего постыдную тайну. — Когда я выходила за Генри, то думала, что он чего-нибудь добьётся. Он говорил, что поступит на юридический, но только для того, чтобы произвести на меня впечатление. А теперь работает на этой чёртовой кондитерской фабрике вместе с отцом и никогда уже не поднимется выше.
— Миссис Стаббс, едва ли я…
Она продолжила, словно я ничего не сказал:
— Мой сын был исключительным ребёнком. Уверена, вы могли это заметить даже… в его состоянии. Несомненно, между обычными людьми и гениями существуют биологические различия.
Разумеется, я тут же вспомнил о странных узорах, замеченных мною в ткани сердца мальчика, но промолчал, не желая ни подпитывать, ни разрушать заблуждения, на которых она, возможно, держалась.
— Его воспитательница в детском саду говорила, что он одарённый. Обычными тестами его коэффициент интеллекта даже невозможно было измерить.
— Миссис Стаббс…
— О, я знаю, что вы собираетесь сказать. Или сказали бы, если бы не были так вежливы. Ему было всего пять. Слишком рано судить о подобных вещах. Именно это говорил его отец: «Ты чё такое говоришь, Леонетта? Он же совсем малой. Никакой он не Эйнштейн».
Меня поразила горечь, прозвучавшая в её голосе при упоминании мужа, а ещё то, как ловко она передразнила его простонародный выговор.
— Но он был гением. Не Эйнштейном — его дар был вовсе не в математике, не в науке и не во всей этой чепухе.
Одним взмахом руки в белой перчатке она отмела целые области научного знания.
— Мой сын когда-нибудь написал бы великую книгу. Я знаю, потому что он сам мне сказал.
— Он вам сказал?..
— Разумеется, он уже умел читать. Писать ещё не умел — по-настоящему, — но мог диктовать. Он рассказывал маленькие истории, а я их записывала. Однажды мы скрепили их все степлером, получилось что-то вроде книги, и он сказал мне: «Мама, когда-нибудь я напишу настоящую книгу». «Правда? — спросила я. — И о чём ты будешь писать?» «О подлинном сердце Нового Орлеана», — ответил он.
Должно быть, скепсис отразился у меня на лице, потому что Леонетта сказала:
— Я знаю, как это звучит, доктор. Не похоже на слова пятилетнего ребёнка. Но он именно так и сказал. Мой сын и правда был исключительным.
Она устремила на меня широко распахнутые васильково-синие глаза. Я сочувствовал её утрате, но до сих пор считал Леонетту грубой и высокомерной женщиной. Она пришла сюда за отпущением грехов — или хотя бы затем, чтобы оправдать беспечность, стоившую жизни её сыну. Она унизила скорбящего мужа у меня на глазах. Но, заглянув ей в глаза, я увидел уязвимость, которую она вовсе не собиралась обнаруживать, и ощутил в ней опасно много родственного себе. Мне почудилась в этих глазах вселенская тщетность жизни — та самая тщетность, которую мы вечно пытаемся отрицать, потому что, признав её, лишились бы всяких причин жить дальше. Рискуешь собственной душой, вырывая человека из лап смерти, — а два года спустя он умирает от рака в сорок лет. Позволяешь любимому человеку увидеть в тебе то, чего не знает больше никто, — а он поворачивается спиной и уходит. Вкладываешь всю свою любовь и надежду в прекрасного маленького мальчика — а он тонет в нескольких дюймах воды. Я видел страшные вещи в глазах Леонетты Стаббс, но не мог отвести взгляда.