Через несколько столиков от них мужчина, едва вступивший в средний возраст, потягивал дешёвый скотч со льдом. Видавшую виды федору он на голову не надевал, а только вертел в огрубевших смуглых руках, то обминая пальцами поля, словно защипывал край пирога, то и вовсе складывая шляпу пополам.
Четвёртый посетитель сидел у стойки, опершись локтями о блестящее дерево и обхватив ладонями стакан пива. Войдя в бар, он первым делом попросил «Ураган», сразу выдав в себе туриста.
— Такого у нас нет, — сказал ему бармен. — Это всё с Бурбон-стрит.
— А «Ручная граната»? — спросил турист.
— С Бурбон-стрит.
— Дайкири?
Бармен молча покачал головой.
— Бурбон-стрит всего в двух кварталах отсюда, — крикнул через весь зал мужчина с федорой. — Там тебе всё это дерьмо продадут — сдерут столько, что без руки, без ноги и, небось, без хера останешься.
Турист обернулся и неловко улыбнулся, но бармен не обратил на мужчину внимания.
— У нас обычная выпивка. Всё, что положено. Разливное пиво — «Бад», «Абита», «Дикси».
— Тогда возьму «Дикси», — решил турист.
— Ещё бы, — пробормотал молодой повар своему приятелю. — В нём больше всего местного колорита.
Старший повар подавил смешок, но ничего не сказал.
Пятым обитателем бара был, разумеется, сам бармен. Среднего роста, неопределённого возраста, с бледной кожей белого человека, работающего по ночам, он выделялся прежде всего сильным новоорлеанским выговором. По речи всех посетителей — кроме туриста — и без того было ясно, что они местные, но голос бармена словно протащили по дну Миссисипи, где он нахватался песка, грязи, битого стекла и, возможно, нескольких ржавых гвоздей. Поваров и мучителя федоры это ничуть не смущало, а у туриста всякий раз, когда бармен открывал рот, начинали слегка болеть уши.
Для работы в Жирный вторник ему недоставало быстроты, но плохим барменом он не был. Хотя «Ураган» и «Ручную гранату» он презрительно отмёл как «всё с Бурбон-стрит», он понимал, что турист ищет какого-нибудь подлинного новоорлеанского впечатления. Туристы почти всегда его искали, и чем усерднее старались, тем дальше от него оказывались.
Но тут бармен кое-что вспомнил. Он пошарил под стойкой и вытащил то, что спрятал там два дня назад, за низким барным холодильником, в котором хранились смесь сливок с молоком, грейпфрутовый сок и прочие редко используемые добавки.
— Эй, алкашня, гляньте-ка сюда, — сказал он. — Кто-то оставил это здесь в понедельник — всё запечатано, всё как полагается. И так за ним и не вернулся. Ну что, откупорим?
Он поднял высокую бутылку с зелёной мухой на грубо отпечатанной этикетке. Когда бармен нашёл и спрятал бутылку, ему показалось, что на этикетке изображена бабочка или жук, но теперь он ясно видел: это была именно муха — гладкоголовая, мохнатоногая, из тех, что вьются над мусором, если его вовремя не вывезти. В свете пивных вывесок содержимое бутылки отливало неестественно яркой, ядовитой зеленью.
— Что это? — спросил турист.
Бармен повернул бутылку этикеткой к туристу и прочитал вслух:
— Абсент «Четыре мухи». Сто сорок пруф. Сделано в Хорватии.
— Сто сорок пруф? — переспросил молодой повар. — Ни хрена себе!
— Абсент, — произнёс мужчина с федорой, словно это слово щёлкнуло каким-то выключателем у него в голове. — Жан Лафит его привозил. Королева вуду покупала у него для своих вечеринок.
— Я думал, абсент делают во Франции, — сказал турист.
— Видать, не этот.
Бармен положил руку на металлическую винтовую крышку.
— Так что скажете? Устроим тут свою маленькую вечеринку?
— А эта штука разве не запрещена? — спросил старший повар. — Не надо её открывать, если она вне закона. У вас же лицензию отберут.
— А кто расскажет?
— Ну, не знаю. Копы могут войти сюда в любую минуту.
— Да они все слишком вымотались, чтобы нами заниматься. А хозяин, гарантирую, ближайшие два дня будет валяться в отключке. Ну так что? — Бармен посмотрел на старшего повара. — Ты похож на человека, который любит выпить чего покрепче. Хочешь рюмку? За мой счёт.
— Не, приятель, спасибо. — Повар отмахнулся рукой, покрытой шрамами от ожогов. — Я на Великий пост от выпивки отказался.
На несколько мгновений все онемели и только уставились на него. Наконец молодой повар произнёс: