Они были славные ребята — особенно дети Мэри Роуз и Айрис, а вот про Терезиных я бы такого не сказал, — но они были шумными, говорили как-то чудно и запросто матерились на людях, стоило только их матерям отвернуться. Они выросли в районе, где жили в основном чернокожие, и чем-то напоминали мне знакомых чёрных ребят, только были пожёстче — настоящие городские дети.
Больше всего я любил уходить один в кривой домик. Кузенам он тоже нравился, но мне было лучше всего, когда внутри не было никого из них. Это был всего лишь маленький игровой домик с перекошенными стенами и полами, платформой, по которой мяч катился вверх, зеркалами, создававшими впечатление, будто комната продолжается там, где на самом деле заканчивалась, и металлической перекладиной, на которой вы с отцом могли повиснуть вроде бы на одной высоте, хотя твои ноги оказывались ниже его.
Стены были раскрашены как плакат, светящийся в ультрафиолете: сплошные фиолетовые, оранжевые и ядовито-зелёные пятна, от которых сводило зубы. Можно было носиться внутри, налетая на стены, пока почти переставал понимать, где верх, а где низ.
Однажды в середине июля, в один из тех мерзких жарких дней, когда мне было пятнадцать или шестнадцать, я вошёл в кривой домик и увидел маленькую девочку, висевшую на руках на металлической перекладине. Подошвы её кедов находились всего дюймах в семи от пола, но перекошенные углы вокруг сбили её с толку, и она не могла понять, далеко ли падать, а отпустить руки не решалась. Лет восьми, наверное, с длинными тёмно-русыми волосами, собранными в два пышных хвостика, в шортах и футболке с нашитой лоскутной божьей коровкой. Помните таких божьих коровок, которые раньше были чуть ли не на каждой девчонке? Наверное, где-то между тем временем и нынешним они вышли из моды.
— Эй, тебе помочь? — спросил я.
Она покосилась на меня, но ничего не ответила. Не знаю, то ли родители научили её не разговаривать с незнакомыми, то ли ей просто было стыдно. В восемь лет не очень-то круто попасться в такой ситуации, наверное. Мои двоюродные сёстры-близняшки Ивана и Илона — у всех дочерей тёти Айрис имена начинались на «И» — как раз недавно напомнили мне, что восьмилетние уже большие, а не какие-нибудь сраные младенцы, и чтобы я не думал, будто какой-то сраный шестнадцатилетний может указывать им, что делать. Дети Айрис ходили в католическую школу и матерились грязнее всех, кого я когда-либо слышал.
— Слушай, — сказал я, — я просто помогу тебе спуститься, ладно? Ты уже почти у пола. Когда скажу, что держу, отпускай перекладину.
Я обхватил её за талию, стараясь не положить руки ни слишком высоко, ни слишком низко; даже в шестнадцать я уже автоматически чувствовал себя извращенцем, когда прикасался к чужому ребёнку. Футболка у неё слегка задралась, и подушечкой большого пальца я ощутил потную, нестерпимо горячую кожу живота — будто она обжигала. Я не специально. Просто так вышло.
— Всё, держу! — сказал я.
Она тут же отпустила перекладину, и я опустил её на пол. Фиолетовые пластмассовые шарики на резинках в хвостиках даже не качнулись — настолько осторожно я её поставил.
Она одёрнула футболку и засмеялась. Возможно, она и правда думала, что сейчас сорвётся и разобьётся насмерть, но теперь, когда всё закончилось, ей это казалось ужасно смешным.
— Спасибо, — сказала она и стрелой вылетела из кривого домика.
Через несколько минут я увидел, как она идёт обратно к тропическому саду рядом с обгоревшим на солнце мужчиной в кепке для гольфа — должно быть, её отцом. Она никак не показала, что узнала меня, и я был этому рад. И всё же у меня появилось какое-то странное, тайное желание её оберегать. Я десятки раз вытаскивал своих городских кузенов из Залива — они отплёвывались солёной водой и были уверены, что чудом избежали водяной могилы. Но в тот день я впервые почувствовал себя взрослым, который помог ребёнку просто потому, что это его обязанность: потому что я был взрослым, а она — ребёнком. От этого мне стало странно и дурно — не потому, что мне хотелось злоупотребить своей ролью, а потому, что я понял, как легко это было бы сделать, окажись ты человеком определённого сорта.
Кузенов я нашёл на трибунах у площадки для представлений, хотя до следующего выхода морских львов оставался ещё целый час.
— Может, свалим отсюда? — спросил я Гэри. — Потом можно было бы завалиться на вечеринку на пляже. У одной девчонки из моего класса день рождения. Меня, вообще-то, не приглашали, но, думаю, никто не станет возражать, если мы появимся.
— Не-а, пожалуй, не хочу, — сказал Гэри, поправляя солнечные очки.