Иногда мне казалось, что больше всего в Галфпорте ему нравилось именно то, что на всех заправках, во всех аптеках и паршивых сувенирных лавчонках продавались дешёвые солнечные очки. Куда бы он ни заходил, почти везде выбирал себе новую пару, копил их и каждый день надевал другие. Говорил, что солнце режет ему глаза.
В тот день на нём были золотые авиаторы в стиле Элвиса, совершенно дебильно смотревшиеся на его худом тупоносом лице.
— Там, по-моему, будут в основном девчонки. — На самом деле я ничего такого не знал, просто надеялся склонить его к вечеринке.
— Да не хочется мне, — сказал Гэри. — Генри с тобой пойдёт, спорим.
— Генри намного старше ребят из моего класса.
Кажется, разница была всего года три, но тогда она представлялась мне бесчисленными столетиями.
Гэри ухмыльнулся:
— Ага, только он, блядь, недоразвитый.
В тот день я впервые увидел, как он улыбается. Тем летом он вообще казался другим — не печальным, а притихшим, словно узнал что-то важное или оставил что-то позади. Позже я выяснил, что и то и другое, но рассказывать эту историю не мне.
Думаю, в глубине души Бонано ожидали, что, повзрослев, я вернусь в Новый Орлеан. Родители мои, может, и спятили, но это ещё не значило, что спятил и я. Только к городской жизни меня никогда не тянуло. Между Галфпортом и Билокси находилось почти всё, что мне было нужно. А Новый Орлеан, считавший себя большим городом, был совсем рядом — сел за руль и доехал, когда захочется. От того крикливого городского бахвальства, которое я успел перенять у отца, во мне почти ничего не осталось. Моя кровь не была настоена на выпивке и томатном соусе; я привык к движению приливов, старым изящным домам и ещё более древним дубам, к бесконечной белой полосе песка — загрязнённого, но под выжигающим летним солнцем казавшегося безупречно чистым.
Какое-то время я работал в Dole, а потом, когда появились казино, устроился в отдел по связям с общественностью Biloxi Grand. Постепенно дослужился до вполне приличной должности: хорошая зарплата, люди, называвшие меня «боссом», пока я не заставил их прекратить, кабинет с видом на воду. Я видел дельфинов и бурых пеликанов, похожих на эскадрильи старых истребителей, и закаты, от которых внутри что-то болело. На двери висела табличка с моим именем: ДЖО БОНАНО-МЛАДШИЙ. И меня, и отца звали Джозеф, но его всегда звали Бадди, а меня — Джо.
Я так и не женился, детей у меня не было. Хотелось бы, но как-то не сложилось. Была одна девушка, которую я по-настоящему любил. Я думал, она тоже меня любит, но в конце концов она сказала, что я ей неинтересен.
Неинтересен.
Не понимаю, как вообще можно сказать такое человеку. То есть это, может быть, даже правда, но я бы не смог произнести эти слова и смотреть, как меняется лицо напротив. Уж лучше бы она сказала, что я слишком толстый, что ненавидит мою лысину или даже что я паршиво трахаюсь. С этим я тоже ничего не мог бы поделать, но ни одна из этих вещей не ударила бы под дых так, как «неинтересен».
Итак, у меня была работа, с которой я неплохо справлялся, и квартира в доме в одном квартале от пляжа. Всё было не так уж плохо. «Океанариум» по-прежнему стоял на месте — казалось, такие заведения существуют вечно и никогда ничуть не меняются, — но я туда больше не ходил. Зачем тридцатидвухлетнему мужику идти в такое место одному? Даже если бы я не собирался вести себя как извращенец, выглядел бы именно так.
К тому времени Гэри стал совладельцем успешного ресторана в Новом Орлеане, и мы договорились, что крупным игрокам казино будут выдавать купоны на бесплатный ужин у него. Так сказать, делились богатством. Он всё так же оставался добрым человеком и всё так же умел успокаивать гиперактивных. Полезный талант, когда держишь ресторан.
Наверное, вы слышали о том, что случилось потом с Новым Орлеаном и побережьем Залива, хотя теперь об этом, скорее всего, говорят уже нечасто. Катастрофы интересны, пока CNN может показывать старух, умирающих от жары в инвалидных креслах, и мародёров, выкатывающих из Wal-Mart огромные телевизоры. Спустя несколько месяцев они уже не так интересны, когда смотреть остаётся только на гниющие остовы домов да на людей, живущих в трейлерах FEMA или в палатках на бетонных плитах, оставшихся от их домов, потому что страховая до сих пор не выплатила деньги.
Волна отрезала меня от мира — от птиц в небе, от детей на пляже, от матери на берегу. Наступило мгновение зелёной тишины. А потом волна вернула меня небу, песку, кричащим детям.
Так начинается рассказ Рэя Брэдбери «Озеро», но именно это случилось и со всеми маленькими городами и посёлками на побережье Миссисипи. Уэйвленд, Бей-Сент-Луис, Пасс-Кристиан, Лонг-Бич, Галфпорт, Билокси, Паскагула. Наступило мгновение зелёной тишины — долгое мгновение, — а потом волна вернула нас. Некоторых из нас. И всё вокруг оказалось разбито или попросту исчезло, сметённое, словно крошки с грязного стола.