Но Миссисипи никто не называл убийцей.
Пусс сунул руку за пазуху и коснулся жёлто-коричневого конверта. «Ньюк», назвал его тот парень из дэт-тусовки. Сто доз первосортной ЛСД; Пусс старался покупать целую упаковку всякий раз, когда приезжал в Новый Орлеан. На болотах психоделиков было не достать.
Хоть наркотики приносили утешение.
Клод Огюстен Робишо, отец Пусса, построил фабрику тридцать лет назад. Земля на краю болота стоила дёшево, а почва была достаточно твёрдой, чтобы выдержать тяжёлое оборудование. Теперь деньги Робишо иссякли, а деловая хватка семьи умерла вместе со старшим братом Пусса, Карменом, но часть корпусов Robicheaux Chemicals всё ещё использовалась в производстве. Там стояли котлы с расплавленным пластиком и чаны с бурлящим, разъедающим растворителем. Там таились тщательно удерживаемые очаги адского пламени, способные сжигать по десять тонн яда в сутки. В действующих частях приземистого, раскинувшегося во все стороны комплекса всё двигалось рваным, синкопированным ритмом: бурлило, толкалось, выпускало маленькие цветные клубы пара, словно фабрика в любую минуту могла перейти к настоящей, одушевлённой жизни.
Но большая часть комплекса больше не использовалась. Там были высокие, похожие на коробки помещения, где невозможно было разглядеть потолки, скрытые паутиной и тенями. Были чаны, по-прежнему покрытые налётом химикатов, давно слитых или испарившихся. Из кранов тянулись длинные потёки пластика, застывшие в самый миг падения; машины покрывали странные узоры ржавчины. Там тянулись лабиринты кабинетов, где штукатурка на стенах словно отзывалась едва слышным стоном, будто нечто навеки заблудилось в сети мельчайших трещин.
В старом кабинете Клода Робишо по стенам расползся извилистый мраморный рисунок — какой-то нарост, который никакое дезинфицирующее средство не могло удалить надолго. В конце концов кабинет заперли и забросили. Теперь нарост безудержно захватывал стены, пол и потолок, сплетаясь в тысячи узоров, почти складывавшихся в единое целое: сложную сеть нервов и капилляров, рваную линию мозговых волн, кричащий, рыдающий рот.
Пусс выехал из Нового Орлеана по межштатной трассе № 10, затем свернул на федеральное шоссе № 90, штопором уходившее вниз, в болота. Мерцающий город отступал за спиной; впереди была лишь тьма, прорезанная двумя дрожащими иглами фар «кадиллака». Он включил магнитофон, и на него обрушился лихорадочный, оглушительно усиленный голос:
«ОНИ БЫЛИ ЖЕНЩИНАМИ, ЛЮБИВШИМИ ДРУГИХ ЖЕНЩИН… И ОНИ ТЕРЯЛИ ДРУГ ОТ ДРУГА ГОЛОВУ… БУКВАЛЬНО!»
Единственной кассетой в машине была подборка кинотрейлеров, склеенная Айвором. Этот, если Пусс правильно помнил, рекламировал костюмное софт-порно об аристократках-лесбиянках времён Французской революции. Пусс вспомнил, как камера сначала брала крупным планом мерцающее лезвие гильотины, а затем — рваные обрубки шей, из которых в сексуальном ритме хлестала кровь.
Сегодня он пытался уговорить Айвора поехать с ним в город: Айвору следовало ещё раз увидеть Мать перед её смертью, хотя самой Матери от этого пользы не было бы. Зато Айвор мог бы поддержать его против самодовольных сопляков у Café du Monde. Возможно, они даже остановились бы на Мэгэзин-стрит и выпили по коктейлю в каком-нибудь весёлом маленьком баре. Когда-то Пуссу нравились новоорлеанские бары с их атмосферой круглогодичного карнавала, но пить в одиночестве он ненавидел.
Однако Айвор больше не ездил в город, хотя почти все подростковые годы провёл, стараясь сойти за малолетнего бандита в самых грязных закоулках Квартала. Кармен был старшим сыном Робишо, и от него ожидали, что он пойдёт по стопам отца; он оправдал эти ожидания слишком хорошо. Айвор был младшим и всегда делал только то, что хотел, с удовольствием приводя родителей в ужас, высасывая из них деньги и любовь. Пусс был средним сыном, и, казалось, что бы он ни делал, это никогда не имело значения: никто всё равно не замечал.
Через час после выезда из Нового Орлеана он покинул шоссе и свернул на узкую асфальтированную дорогу, извивавшуюся среди бескрайних, кишащих жизнью болот. Вода плескалась по обе стороны; вслед машине шелестели тростник и рогоз. Призрачно-белые цапли вышагивали по безмолвным заводям на тонких, как спички, ногах. На этом участке дороги Пуссу случалось видеть аллигаторов. Последняя часть пути всегда тянулась бесконечно. Наконец он свернул направо, покатился по длинной, укрытой кипарисами подъездной дороге, изрезанной колеями в грязи, и остановился перед огромным призрачным домом, похожим на заплесневелый свадебный торт.