И потому немалая их часть оказывалась в болоте. Яркие новые бочки медленно погружались в гостеприимную грязь и ложились на ржавеющие остовы прежних, ведь, разумеется, многие «специалисты по утилизации» с самого начала сваливали отходы в болото. Свежие яды смешивались с теми, что варились там годами; молекулы распадались и соединялись заново в ещё более смертоносных сочетаниях. Заросли папоротника и болотной травы увядали, а потом вырастали вновь — бурлящего, почти живого оттенка зелени, ядовитого, но по-своему пышного, зеленее самой природы. Тихие заводи и спутанные узлы корней водяного дуба покрывались густой оранжевой пеной, словно взбитые сливки, испортившиеся прямо в баллоне. Поверхность воды затягивала маслянистая фиолетовая плёнка; по ночам природное свечение болота заставляло её кишеть тысячью переливчатых красок.
Промышленные яды смешивались с пестицидами и гербицидами, которые приносило ветром с байю в десяти милях отсюда, где ими опрыскивали рисовые поля. Токсичный суп разбавлялся дождём, кислотность которого нередко не уступала уксусу. Вся эта смесь проедала в мягкой весенней грязи бесконечные канавки и ручейки, а близкие к поверхности грунтовые воды Луизианы впитывали её, словно манну небесную.
Возможно, миллиард ядовитых семян нашёл миллиард мутагенных яйцеклеток; возможно, как и первая жизнь на Земле, всё началось с единственной встречи двух слизей.
Но этим жарким весенним утром болото расправило мерцающую гладь и задышало.
В развалинах плантации Робишо ночью властвовали яды иного рода.
На каждом крошечном квадратике кислоты были изображены два пересекающихся овала, а в центре — чёрная точка: символ атома. Пусс положил три квадратика себе на язык и три — Айвору. Плевать, что говорил тот мальчишка из Квартала; он и вся его компания были слабаками, неопытными, как дети. Наверняка они хотели сохранять способность видеть сквозь наркотический дурман, цепляться за обрывки собственной личности, за напоминание о том, кем им полагалось быть, кем им полагалось быть, кем они сами себя считали.
А Пусс как раз хотел всё это забыть.
Следующие два часа они смотрели, как зомби рвут гнилыми зубами куски дрожащих мышц и запихивают комья кишок в голодные рты, размалёванные кровью. Пусс и не подозревал, что человеческий глаз способен различать столько оттенков красного или что игра света на мясе может создавать такие сложные, похожие на мандалы узоры. Но когда фильм закончился, он лишь потянулся, сел и сделал долгий глоток из кувшина с приторно сладким холодным чаем, который Айвор всегда держал рядом. Пусс терпеть не мог вкус Айворова чая, но в горле пересохло.
— Ещё один фильм, — хрипло сказал Айвор. — Хороший.
Не отрывая глаз от ряби на экране, Айвор вытянул тощую руку и отхлебнул чаю. Его рацион состоял в основном из сахара и кофеина, амфетаминов и галлюциногенов, с редкой пригоршней жевательных витаминов «Флинтстоуны» для клетчатки. Немного напрягшись, Пусс мог представить, как яркая красно-коричневая струя течёт по Айворову горлу в желудок, окрашивая внутренности в густой багрянец, достойный изысканного зомби-ужина.
— Что за хороший? — спросил Пусс.
Прошлой ночью это была какая-то плохо снятая запись африканского племенного обряда вступления в половую зрелость. Диктор с жеманным голосом сообщил, что технически процедура называется «клиторэктомией», и прозвучало это почти одобрительно. Пусс помнил, как худые чёрные бёдра девочки раздвинули, словно дужки птичьей косточки для загадывания желаний, как сверкнул добела раскалённый нож. Потом камера уставилась прямо в свежую рану, ослепительно красную на фоне матово-чёрной кожи, всё ближе и ближе, пока мясистые изувеченные складки не заполнили весь гигантский экран телевизора — словно обезглавленный пришелец, словно окровавленный, рыдающий рот.
Айвор ухмыльнулся. Для его нежного возраста выражение было слишком мудрым и слишком порочным. Айвор и правда был умён — всегда был умён, — но, похоже, ни разу не испытывал ни малейшего желания потратить свой ум на что-нибудь, кроме выманивания денег и заучивания никому не нужных фактов о дрянных фильмах.
— Извини. Сегодня без эротики.
Он поднял видеокассету в яркой коробке: «Мутанты из токсичных отходов против шлюх-вампирш».
— И это ещё нас, Робишо, называют политически некорректными! А ведь мы смотрим вот такое, правда? Так вот, перед нами худшая работа одного из худших режиссёров мира — Сэмюэла «Губа» Фрейдона-младшего, который умер без гроша в какой-то лачуге, обитой толем, где-то в Джорджии…