— Янки?
— Да пошёл ты, Пусс. По-твоему, любой, кто живёт севернее Шривпорта, — грёбаный янки.
Это было правдой, но Пусс ничего не мог с собой поделать. Такова была его семья. Выросший в пропитанной влагой луизианской жаре, в благородно разлагающемся чудовище дома, среди пожелтевших фотографий и портретов предков в кружевных шалях, с веерами из павлиньих перьев и лицами, напудренными до призрачного совершенства, он с детства жаждал подобной утончённости. Ему хотелось родиться сто пятьдесят лет назад — воплощённой красавицей довоенного Юга, безупречным тепличным цветком. Ему хотелось мелкого жемчуга и кринолинов.
А заодно он хотел бы родиться без трёх бесполезных клочков плоти, болтавшихся у него между ног.
— А почему «Губа»? — спросил он, пока Айвор вставлял кассету в видеомагнитофон.
Айвор поднял глаза. Выбеленный ореол его волос подсвечивался телевизором, окружая голову электрически-синим нимбом. В лихорадочных глазах с огромными зрачками, встретившихся с его собственными, Пуссу почудилось, будто рассудок Айвора весело вприпрыжку удаляется по какой-то просёлочной дороге в закрученные кислотой глубины мозга.
— У Фрейдона была заячья губа, — объяснил Айвор. — Он не мог ни с кем заговорить, не обрызгав собеседника слюной. Присмотрись, когда будем смотреть: в паре кадров на лицах актёров видны капли, а если на них тёмная одежда — ещё и белые брызги пены.
Пусс покосился на него. Но на лице Айвора сияла ангельская улыбка, а сам он заворожённо смотрел в циклопический глаз телевизора, где уже поползли начальные титры.
Вампирши-шлюхи из названия не удерживали внимание Пусса так, как недавно изувеченная вульва африканской девочки. Ни одна из них не выглядела так, будто уже давно пробовала что-нибудь столь питательное, как кровь. Их груди напоминали дряблые мешки мяса, посеревшего от старости или чрезмерного употребления, а на головах громоздились сложные, осыпающиеся причёски, похожие на дешёвые парики, припорошённые пылью долгих лет на магазинной полке. Как жаль загубленных тел, подумал Пусс: ведь они могли бы быть прекрасными.
Мутанты из токсичных отходов были совсем другим делом, хотя больше походили на причудливые произведения искусства, чем на чудовищ. Словно порождение нечестивого союза мозга, осьминога и нефтяной плёнки, они перетекали по широкому экрану, окутанные миллионом переливчатых красок, и на ходу растворяли плоть. Пусс попытался представить, как тонкие яды этих существ соприкасаются с его собственными несчастными, измученными клетками, выедают из него скуку и вечное недовольство собственным телом, преобразуют сами клетки во что-то более чуждое — и потому более свободное.
Измениться… стать чужим… стать свободным. Эти слова задели в его сознании знакомую струну — нечто наполовину приятное, наполовину рождённое ужасом.
Айвор был поглощён приключениями учёного-наркомана, формально считавшегося главным героем фильма. Актёр походил на Генри Спенсера из «Головы-ластика»: те же синюшные губы, тот же контуженный, остекленевший взгляд. Но вместо знаменитой причёски Генри, напоминавшей пушистое грибовидное облако, его лысый череп покрывали очень правдоподобные, мокрые, гноящиеся язвы. По всей видимости, он пережил какое-то нашествие токсинов и теперь пытался предупредить мир, прежде чем они пожрут его целиком. Время от времени на экране шаткой походкой появлялись вампирши-шлюхи и исполняли один из своих чудовищных номеров пластического танца, не имевших ни малейшего отношения к сюжету.
Айвор поднял руку и осторожно почесал макушку, словно его собственный череп тоже мог быть исполосован ручейками стекающего гноя. Пусс знал, что Айвор живёт внутри фильма; на ближайшие час-два тот станет для него единственной реальностью. Он даже не заметит, если Пусс выйдет из комнаты.
Пусс поднялся. Шея уже начинала ныть — результат ничтожных примесей стрихнина, присутствующих даже в самой чистой ЛСД на марках. До этого он полулежал на двухместном диванчике, обитом розовым бархатом, одном из самых ценных материнских антикварных приобретений. Теперь богатая полировка дерева была вся в царапинах и выбоинах, а роскошная ткань покрылась пятнами вина и пота. Айвор растянулся на полу, опираясь головой о диван; кувшин с чаем стоял под рукой. Глаз от телевизора он не отрывал.
Пусс принялся рыться в глубоких карманах куртки. Он таскал с собой всевозможные вещи: тюбики румян, бумажные платки, нож X-Acto и несколько запасных лезвий, длинную шляпную булавку с двухкаратным бриллиантом на конце. Булавка уколола его, пока он шарил в кармане, и Пусс рассеянно сунул палец в рот, едва ощущая вкус крови.