Он поднял бутылку перекиси водорода и опрокинул её над прекрасной раной. Пенящаяся, исчерченная кровью жидкость показалась Художнику праздничной. Шампанское тела. Марди Гра увечий.
Он расхохотался, а Пусс Робишо беспомощно глядел из глубины собственных радостных, безумных глаз.
«Слюнявые мясные дыры гниющих мертвецов» оказались совсем не такими хорошими, как помнил Айвор. Сюжет и раньше не отличался особой связностью, но когда это все актёры успели заживо лишиться кожи и превратиться в набитые кишками, оплетённые венами скелеты? Само по себе это ещё не было бы плохо, но их реплики звучали так, словно слова проталкивались сквозь полные каши и слизи рты. А ведь диалоги обычно были лучшей частью.
Хуже всего, что мутанты из токсичных отходов из предыдущего фильма, похоже, неожиданно заглянули и в этот. Каждые несколько минут, стоило Айвору отвести взгляд от телевизора, как по экрану проплывала одна из их бесформенных фигур, похожих на раздавленных сороконожек, и исчезала прежде, чем он успевал её разглядеть.
Его по-прежнему мучила страшная жажда, хотя он выпил ещё один полный кувшин чая. На дне предыдущего остался тёмный блестящий осадок, но Айвор не стал его вымывать, решив, что там сконцентрировался кофеин. Он просто долил воды из-под крана, а если и заметил, как она зашипела и засверкала, когда он размешал в ней чай, то списал это на наркотики.
Теперь экран телевизора превратился в сплошную светящуюся массу цветных точек. Айвору пришлось отвернуться. Может быть, фильм просто слишком яркий. Может, стоит поставить что-нибудь потемнее: «Подземелье маньяка с ящиком для инструментов» режиссёра Кларка по прозвищу «Нога», единственного в мире постановщика фильмов ужасов, перенёсшего тройную ампутацию…
Но впервые в жизни ему не особенно хотелось смотреть кино. Болели глаза. Вообще-то болела вся голова: сначала ровно пульсировала, а потом боль стала колющей. Казалось, внутри завелось что-то живое.
Айвор представил птичий зародыш в скорлупе: его крошечный, острый как бритва яйцевой зуб медленно раскалывал хрупкий свод, который укрывал и питал его… трещит… трещит.
Солёная капля обожгла глаз. Наверное, он весь обливался потом. Вот бы Пусс купил кондиционер и подключил его к генератору. Вот бы Пусс вернулся оттуда, куда иногда уходил.
Айвор поднял руку и ощупал макушку. Пальцы провалились в глубокую трещину и вышли оттуда покрытыми густой, вязкой кровью.
Поднимаясь по лестнице, Пусс увидел, как мимо дверного проёма проскакала серая студенистая масса. Размером она была с небольшую кошку, но очертания её бесконечно текли и менялись; ни конечностей, ни лица у неё как будто не было. Извилистая поверхность существа показалась Пуссу смутно знакомой, но двигалось оно слишком быстро, чтобы он успел понять, что это.
Пусс заглянул за косяк и увидел, как существо исчезает в открытом окне в конце коридора. На полу ещё различались оставленные им кровавые мазки — они напомнили Пуссу рисунок, который Айвор когда-то принёс из школы, сделанный отпечатками губки.
Он бросился к окну, но существо уже исчезло. Невозможно было понять, сползло ли оно по стене дома или просто бросилось в ждавшее внизу болото.
Однако снаружи творилось что-то неладное. Это было ярче и реальнее любой галлюцинации: весь мир ожил и бурлил. Лужи затянутой тиной воды кипели, словно густой обжигающий суп. Стена грязи поднялась уже выше середины дома. Пока Пусс смотрел, она продвинулась ещё на дюйм.
А растения пытались вырваться из земли.
Разросшиеся розовые кусты во дворе выдёргивали себя с корнями, словно волосы из кожи головы. Раздался чудовищный влажный чавкающий звук, и пятидесятилетний водяной дуб рухнул. Обнажившиеся корни хлестали воздух — свежие и жуткие, как внутренности.
Раннее утреннее небо теперь было залито плоским, мертвенным светом. Пусс видел дорогу, проходившую на юг в сотне ярдов от дома. На дороге были люди.
Но никто из них не шёл.
Их тащили.
В Каттакалузе, рыбацкой деревне в миле к северу, уровень заболеваемости раком всегда был выше обычного. Некоторые — вроде сопляков-активистов, пытавшихся сегодня терроризировать Пусса, — винили фабрику Робишо. Они уже больше десяти лет добивались её закрытия. Клод Робишо не желал верить ни единому слову. Он утверждал, что рак наверняка возникает из-за того, что жители деревни постоянно питаются морепродуктами, а кроме того, многие из них умирают вовсе не от рака, а от запущенных венерических болезней. Подобное, говорил Клод сыновьям, неизбежно случается с нецивилизованными людьми.